Свидетельства очевидцев Восстания

Воспоминания Йоланты Кольчиньской "Клары", связной группировки "Хробры II"









Йоланта Завадска-Кольчиньска, урожденная Завадска
род. 16.11.1928 в Варшаве
солдат АК, связная, псевдоним "Клара"
6 рота "Ереми"
группировка АК "Хробры II"




         Я родилась 16.11.1928 г. в Варшаве. Моя семья была типично интеллигентской. Отец Станислав был профессором экономики, мать Габриэла была художницей и педагогом. Братья отца занимали ответственные должности. Один из них был директором Института глухонемых и незрячих, а второй школьным куратором варшавского округа.



Станислав и Габриэла Завадские, Закопане, 1938 г.

         До войны мы жили в прекрасных многокомнатных квартирах, сначала на улице Груецкой, потом на Фильтровой на Охоте. Я ходила в частную школу Ванды Поссельт Шахтмайер. Школа, которую основали в 1908 г. 5 сестер, располагалась сначала в старом арендованном здании на улице Хмельной. В 1930 г. маршал Ю.Пилсудски лично заложил краеугольный камень в основание здания новой школы на улице Радомской, угол Бялобжеской. За два года на этом месте построили прекрасную современную школу. Еще во времена ПНР она превосходила своей функциональностью построенную рядом школу. Школа гарантировала получение образования от уровня начальной школы до аттестата зрелости. После того, как было построено новое здание, несколько изменилась организация обучения в школе. 6-классная начальная школа осталась частной, а 4 класса гимназии и 2 класса лицея были преобразованы в Фонд Ванды Поссельт Шахтмайер.
         Ученицы школы (это была женская школа) гордились тем, что они единственные в Польше носили зеленую форму.



Зеленая школьная форма

         В торговом доме братьев Яблковских на улице Брацкой был целый этаж, где продавалась наша школьная форма. Зимняя форма была шерстяной, летняя шелковой, к тому же парадные белые блузки с длинным рукавом. Зимой ученицы также носили зеленые пальто с серым каракулевым воротником. В элегантной парадной одежде мы ходили даже к первому причастию.



Школьная парадная форма

         Мы также носили зеленые пальто и береты, сшитые из 6 частей, как мандарины, с кокардой – вышитым серебряной нитью листком клевера.
         В эту школу ходила элита варшавских девочек. В том числе ее ученицами были дочери Юзефа Пилсудского, панны Браницкие из Виланова, дочери помещиков, директоров банков, фабрикантов. При всей своей элитарности школа была очень демократичной. В том числе именно поэтому директор школы ввела одинаковую школьную форму. Меха и дорогие наряды должны были остаться дома. В школу надо было ходить в форме.
         Когда началась война, я окончила 4 класса начальной школы. Немцы заняли здание школы. В результате просьб и стараний пани директор нам оставили только аудитории, которые были расположены одна над другой: естественно-географическую, физическую. Они находились в углу здания, куда вел отдельный вход. В этих аудиториях проводили уроки, в том числе запрещенные, такие как история, география и английский язык. Занятия проводились также на тайных курсах вне школы. В особенности это относилось к гимназическим классам.
         Занятия на тайных курсах проходили в частных квартирах. Поскольку у большинства моих подруг были большие квартиры, часть занятий проводили там. Дополнительным достоинством этих квартир было то, что там было по два входа. Если бы немцы захотели войти через дверь с парадной лестничной клетки, существовала бы возможность аварийного выхода из квартиры по кухонной лестнице с другой стороны. У меня курсы не проводились по причинам, о которых я сейчас расскажу.
         Обучение в оккупационной школе продолжалось вплоть до начала восстания в 1944 г. В этот период было выдано 135 аттестатов, которые подтверждены сразу же после окончания войны. Все девушки, которые получили подпольные аттестаты, получили позже нормальные государственные аттестаты. В школе также очень активно действовала подпольная 16 Варшавская харцерская дружина.
         10 мая 1940 г. гестапо арестовало моего отца за организацию празднования 3 Мая в школах. Сначала он сидел на Павиаке, потом его вывезли в Освенцим и Бухенвальд. В течение 5,5 лет он был узником концлагерей в очень тяжелых условиях. В Освенциме он организовывал движение сопротивления. Отец выжил только благодаря сильному организму. В концлагере ему сделали операцию легкого. Оперировал кухонным ножом товарищ по заключению, профессор Рудольф Дем, который после войны многие годы был врачом на железной дороге. Сильный организм отца, которому тогда было тридцать с чем-то лет, выдержал проведенную в экстремальных условиях процедуру. После ночной операции утром, поддерживаемый товарищами, отец стоял на поверке. Если бы он упал, то очутился бы на куче трупов.
         Первые транспорты заключенных в Освенцим (Аушвиц) поехали в 1940 году. 14 июня 1940 г. в Аушвиц поехал траспорт из Тарнова. Там было, в том числе, много молодых ребят, которые пытались бежать в Венгрию и были схвачены немцами. Это были главным образом лицеисты. Их везли в концлагерь вместе с обычными бандитами и шпаной. В Освенцим поехали все вместе. Концлагерь в Аушвиц был построен для поляков и первые два года там были только поляки. Лишь в 1942 и 1943 г. туда начали привозить евреев из разных стран: Бельгии, Франции и так далее. Первые два года в концлагере были только политические заключенные и уголовники. Потом, кроме евреев, там появились также поляки, которых хватали во время облав.
         После ареста отца нас с матерью выгнали из нашей квартиры на улице Фильтровой 73, угол Рашиньской. Квартиру заняла семья фольксдойчей. Там было много старинной мебели, в том числе из Королевского Замка. Профессор Лоренц, друживший с отцом, оставил ее у нас, спасая из горевшего в 1939 г. Замка. В огромном салоне стояла великолепная старинная мебель. Все это забрали фольксдойчи. Нас выбросили из квартиры с чемоданчиком в руке.
         Какое-то время мы с матерью скитались по Варшаве. В 1942 г., после ликвидации так называемого большого гетто, подпольный Союз Польских Учителей занял 2 дома, стоявших друг напротив друга на улице Паньской № 5 и №6. В этих домах поселили семьи учителей, которых выгнали из квартир в разных варшавских районах. Мы с матерью получили маленькую квартиру на улице Паньской 6, где жили до начала восстания.
         В 1942 г. в 14 лет я начала подпольную деятельность. Мои старшие двоюродные братья уже некоторое время состояли в конспирации. Моя мать также участвовала в конспирации. Моим заданием была перевозка оружия. Я была невысокой, не бросавшейся в глаза девочкой. Моим дополнительным козырем было хорошее знание немецкого языка. До войны у меня была няня Грета, немка по национальности.




Кеннкарта, 1943 г.

         Вместе с подругой мы возили оружие из Варшавы в Козеницкую Пущу, где были партизанские отряды. В качестве транспортного средства мы использовали ... судно, курсировавшее по Висле между Варшавой, Пултуском, Пулавами и еще дальше. В жилом доме где-то на улице Вольской, где в подвале находился подпольный склад оружия, мы получали по 2 пачки, по одной в каждую руку. С пачками мы садились на судно, которое курсировало ночью – это было преимущественно летом. Мы садились на пакетах на верхней палубе, среди толпы людей, главным образом торговцев. Поскольку у всех были с собой разные пачки, мы не привлекали особого внимания.
         Судно доходило до населенного пункта Рычивул возле деревни Сверже Гурне в козеницких лесах (теперь там находится электростанция). Нам помогала местная семья, принимавшая участие в подпольной деятельности. На месте нас ожидали подводы, нам завязывали глаза, и мы ехали в лес к партизанам. Такие операции проводились в период 1942-1944.
         1 августа 1944 после начала восстания мы с подругой обратились в ближайший повстанческий пункт, командиром которого был подпоручик "Ереми", командир роты в ударном батальоне АК "Хробры II". Начало восстания застало жителей Варшавы врасплох. Люди ехали в трамваях и автобусах, когда начались бои. Когда началась стрельба, люди прятались в арках, в страхе бежали. В разных районах слышны были выстрелы. На Жолибоже бои начались на 2 часа раньше.
         Вместе с подругой мы принесли присягу подпоручику "Ереми", командиру 6 роты батальона "Хробры II". Я выбрала псевдоним "Клара". Во время восстания мы были связными командира. Группировка АК "Хробры II" была создана после начала Варшавского Восстания. Сначала было принято название "Хробры". Только через три дня его командиры на улице Твардой узнали, что уже есть группировка с таким названием, которая была создана раньше, во время оккупации. Такова была специфика подпольной деятельности. В данной ситуации новая группировка приняла кодовое название "Хробры II", а созданная раньше - "Хробры I". "Хробры I" первоначально сражался на Воле, потом в Пассаже Симмонса на Старом Мясте, где понес большие потери, потом в Средместье.
         Нашей первой позицией было огромное здание на Велькой 23, напротив Паньской, где во дворе было наше командование. Потом нас направили на фабрику Ярнушкевича на улице Гжибовской 25. Это была огромная фабрика металлических кроватей и медицинской аппаратуры, большие здания, два двора. Сегодня на этом месте находится гостиница "Mercure". Мы усилили отряд, который сам не справлялся. По другой стороне улицы были немцы.



Солдаты роты "Ереми" во дворе фабрики Ярнушкевича.
Третий слева поручик "Ереми", третья справа Й. Кольчиньска.

         Рота вела там наступательно-оборонительные бои, чтобы не допустить немцев в Средместье. Немецкие позиции были очень близко, мы слышали их разговоры и команды. Однажды из-за ложной, как позже выяснилось, тревоги командир велел мне бежать в Средместье за подкреплением. Я пробиралась через горящую по обеим сторонам улицу. Как-то я добралась туда и обратно, а когда вернулась, оказалось, что я рисковала напрасно, потому что тревога была ложной. Командир просил у меня прощения и радовался, что я жива.
         Ситуация была неясной. Мы не знали, каковы были силы врага. Немцы захватили Мировский Пассаж. Там была страшная резня. Немцы расстреливали мужчин, женщин и детей. Потом они подошли к улице Гжибовской. Мы пытались захватить дом по четной стороне улицы, Гжибовска 16. Там были два двора. Мы прошли через первый двор, нас никто не атаковал, царила полная тишина. Мы вышли во второй двор – то же самое. Через минуту выяснилось, что немцы притаились в квартирах возле окон. Когда мы оказались в середине двора, они открыли огонь. Нам пришлось отступить.
         Во дворе остался командир группы партизан из отряда "Понурого" со Свентокшиских Гор, которые пробились в Варшаву и принимали участие в Восстании. Это было отделение "Баська". Его командир – Бронек Сяношек – не отступил вместе с нами. Когда после неудавшейся операции мы проверяли личный состав отряда, выяснилось, что его нет. Никто не знал, был ли он ранен или же погиб. Мы подозревали, что в него попала немецкая пуля, и что он лежит где-то в развалинах. После войны оказалось, что ему повезло. Он родился на Украине и хорошо знал украинский язык. В отряде немцев, которые его схватили, были также украинцы. Парень заговорил с ними на их родном языке, и его не расстреляли сразу. Они забрали его с собой как заложника. К счастью, ему удалось пережить войну.
         Территория, на которой действовал "Хробры II", была большой. Она шла вдоль улиц Маршалковской, Крулевской Гжибовской, Товаровой, потом Иерусалимских Аллей. В сумме там сражалось 6 рот. Только на плацдарме в бывшем вокзале на углу Хмельной, Маршалковской и Иерусалимских Аллей действовала группировка "Гурт". На Товаровой также были позиции, я часто бегала туда с донесениями. На Желязной находилось командование. Ближе к Иерусалимским Аллеям на Желязной находился отряд "Варшавянка" из Национальных Вооруженных Сил (Narodowe Siły Zbrojne). Потом они присоединились к группировке в качестве 2-й роты. В начале восстания солдаты НВС захватили здание Военного Географического Института в Иерусалимских Аллеях. Это было напротив нового вокзала, который позже был уничтожен. К сожалению, они не смогли удержать этот объект, им пришлось отступать назад на Желязную.
         Напротив "Варшавянки" по другой стороне Желязной находился почтовый вокзал, собственно говоря, еще в "сыром состоянии", не введенный в эксплуатацию. Это было прекрасное огромное здание с разнообразными подвалами и переходами. Там расположилась 3 рота "Здунина". Таким же образом "Хробры II" занял другие стратегически выгодные здания.



захваченный повстанцами Почтовый Вокзал

         Большинство повстанцев в "Хробром II" были очень молоды. Наших командиров, которые были старше нас, готовили к боям в городе. Они умели так руководить боями, чтобы потери в людях были минимальными. Каждая операция сперва анализировалась с этой точки зрения.
         Наша рота принимала участие в нескольких интересных операциях. В первые дни восстания мы принимали участие в захвате казарм "синей" полиции на улице Теплой. В больших захваченных зданиях мы нашли немного полицейских мундиров, что позволило нам одеться более однородно. До сих пор почти все ходили в своей собственной одежде. Девушки получили большие синие блузы, которые на наших худеньких фигурах выглядели как плащи. Зато мужчины оделись вполне прилично – мы начали выглядеть, как армия. Часть повстанцев на Воле, например, ходила в трофейных немецких пантерках. У некоторых были даже немецкие шлемы с бело-красными повязками.
         Наша рота помогала при захвате ПАСТ-ы. После 2-х дней боев за ПАСТ-у группировка "Килиньски" понесла большие потери. К нашему командиру пришел связной и попросил о помощи. Тот согласился, и наши солдаты присоединились к боям. Там я видела вблизи первого убитого. Прямо рядом со мной погиб мой друг, 16-летний парень. Мы поднимались вверх по винтовой лестнице. Наверху притаились немцы, которые внезапно открыли огонь. Моего товарища буквально перерезало пополам очередью из пулемета. Первый раз в жизни я видела убитого, с которым буквально минуту назад разговаривала. Для меня это было ужасное переживание. До сих пор у меня перед глазами стоит его изуродованное тело. Спустя много лет после войны у нас были споры с "Килиньским". Поместив на здании ПАСТ-ы памятную доску, они "забыли" о нашем участии. На доске лишь уклончиво упомянуто "и другие отряды". А там погибло много наших товарищей.
         В конце августа мы должны были пробиваться через Саксонский Сад в направлении Старого Мяста. Это должна была быть общая операция отрядов со Старого Мяста и из Средместья, организованная полковником "Вахновским". К сожалению, подвела организация. Отряды перепутали время наступления. Отряды со Старувки начали атаку на 2 часа раньше. Немцы почти полностью уничтожили их. Через 2 часа начали мы, и ситуация повторилась. Это было 31 августа 1944 г.
         К концу сентября к нашему командиру на фабрике Ярнушкевича пришел связной и сказал, что на территории нашей фабрики, глубоко в подвалах, закопаны "стэны", которые здесь производили на подпольной оружейной фабрике. Она работала еще на территории гетто. Ни один из изготовителей оружия не прибыл на место, когда началось восстание. А жаль. Оружие очень пригодилось бы. О находке мы узнали примерно 20 сентября, незадолго до того, как покинули эту позицию.
         Скудное количество оружия частично пополнялось с помощью сбросов. К сожалению, союзники сбрасывали контейнеры с большой высоты на парашютах, и они очень часто попадали вместо наших на немецкие позиции. Русские летали на "кукурузниках" на небольшой высоте, преимущественно ночью. Они сбрасывали оружие и продовольствие в контейнерах без парашютов, спуская их на специальных тросах. В результате, после того, как открывали контейнер, упавший на мостовую, выяснялось, что оружие серьезно повреждено, а иногда и продовольствие не годилось для употребления.
         На территории группировки работали несколько оружейных мастерских. Работавшие там профессионалы совершали чудеса, ремонтируя поврежденное оружие – из сбросов и трофейное. Были также мастерские, производившие гранаты, которыми старались восполнить недостаток стрелкового оружия. Гранаты делали в мешочках или в жестяных банках. Одна из известных мастерских на нашей территории находилась на улице Сенной. Несмотря на плохое вооружение, мы удерживали наш район в течение всех 63-х дней. Мы, связные, не имели права носить оружие. У нас были только гранаты.
         Связные, перенося донесения, не должны были иметь при себе никаких записок. Содержимое донесения надо было запомнить наизусть, как стихотворение. Переход на другую сторону Иерусалимских Аллей был очень трудным и опасным. Железнодорожный туннель проходил тогда в полуметре под землей под нынешними трамвайными путями. Туннель отделяло от поверхности бетонное перекрытие. Невозможно было вырыть траншею. Только возле улицы Кручей была неглубокая полуметровая траншея через Аллеи. Там стояла жандармерия, которая поочередно пропускала проходящих. Из Банка Народного Хозяйства и из "Полонии" переход постоянно обстреливали из автоматического оружия. Жандармы считали перерывы между очередными выстрелами. Когда наступал соответствующий перерыв между очередями, они пропускали несколько человек.



Переход в Иерусалимских Аллеях

         Мы прошли с донесением на Кручую. Мы должны были отнести сообщение генералу "Бору"-Коморовскому, штаб которого располагался тогда на Мокотовской возле площади Трех Крестов. Там во дворе стоял небольшой четырехэтажный дом (он стоит до сих пор). По дороге нас засыпала "корова", которая ударила в Кручую, когда мы были поблизости. Мы были с ног до головы ужасно грязные, обсыпанные пылью. Помню, как солдаты говорили: "Умойтесь, вы же идете к командующему. Мы не можем вас так пустить". Мы умылись и явились к генералу. Мы передали ему донесение. Генерал "Бор"-Коморовски распрашивал нас, как на дела на передовой. Что у нас происходит. Он был очень симпатичный.
         Потом мы пошли назад. На обратном пути на углу улицы Свентокшиской меня ранило в ногу пулей "дум-дум". Это была разрывная пуля, после которой у меня в колене осталось множество мелких осколков. Я обратилась на перевязочный пункт, где мне немного очистили рану. Это была не настолько серьезная рана, чтобы идти в госпиталь, поэтому до конца восстания я оставалась на ногах.
         Во время восстания в группировке "Хробры II" было около 3.500 человек. Кроме солдат, организованных в роты, была жандармерия, пэжетки (женщины-члены организации "Помощь солдату" - Pomoc Żołnierzowi) и другие службы. В моей роте было около 200 человек. Позже мы восстановили список всех ее членов. Фамилий некоторых нам не удалось установить. Когда молодые добровольцы обращались к командиру, они приносили присягу. Нам удалось установить состав роты в количестве 201 человека. У нас был замечательный командир. Ему было тридцать с чем-то лет, как моему отцу, и он был очень заботливым.



Поручик "Правдиц" (раненый в голову) с неизвестным повстанцем

         Благодаря этому многие из нас пережили восстание – более 2/3 состава. Многие умерли позже, после восстания, в лагерях, от ран и истощения. Благодаря исключительному командиру все операции были подготовлены так, что, как правило, было самое большее несколько раненых. Больше всего погибло санитарок. Они оказывали первую помощь раненым во время операции. Часто в это время они попадали под обстрел, в результате чего погибал и раненый и оказывавшая ему помощь санитарка. Связные по большей части выжили.
         Во время боев иногда нас посещало командование. Однажды на нашу позицию прибыл генерал "Монтер". У него была привычка появляться неожиданно, без предупреждения. Он осматривал позиции, расспрашивал солдат, как они жиут, как спят, как себя чувствуют. Задавал вопросы о командирах. Наше командование в свою очередь организовывало совещания с командирами рот и другими офицерами, обсуждая ситуацию и проблемы, касающиеся боев. Я считаю, что наши командиры были хорошо подготовлены и старались, чтобы мы как можно лучше выполняли поставленные перед нами задания.
         Следует помнить, что в нашей группе было очень много добровольцев. Среди них было много молодых ребят. Во время оккупации они разными способами помогали материально своим семьям, будучи иногда единственными их кормильцами. Одним из способов добыть средства к существованию были кражи из немецких вагонов.
         На железнодорожной ветке стояли разные вагоны с продовольствием для немецкой армии, которые шли на восточный фронт. Ребята ночью открывали эти вагоны и забирали продовольствие, которое потом отдавали родителям или продавали. Это было очень опасное занятие, потому что ночи были короткие, а железнодорожные немецкие патрули стреляли без предупреждения. Помню, как однажды открыли вагон, в котором было полным-полно черепах. Вся Варшава ела позже черепаховый суп. Те, кто видел фильм "Кафе под Миногой", возможно помнят, как в нем торговали черепахами на базарах.
         Эти отважные ребята сражались потом в рядах повстанцев. Они вообще не боялись, вероятно, не осознавали степени опасности. Я помню такого маленького мальчика с псевдонимом "Косточка", которому было 9 лет. Он пришел к нашему командиру и сказал, что будет солдатом. Его старшие братья уже пошли воевать, и он тоже не будет сидеть дома.
         Командир долго с ним разговаривал. Это был высокий худой мальчишка, очень проворный. Спустя некоторое время к командиру пришла его мать. Она сказала, что все ее сыновья уже воюют, этот самый младший, и она просит, чтобы командир отправил его домой. "Косточка" в ответ заявил, что он уже принес присягу, он уже солдат и домой не пойдет.
         В это время русские сбросили снаряжение на Гжибовскую площадь. Веревки от контейнера запутались в кустах, растущих на площади, и контейнер невозможно было забрать. "Косточка" сказал, что он подкрадется к этим кустам, распутает веревки и притащит контейнер, потому что в нем наверняка хорошая еда. Командир строго запретил ему. Немцы пристально наблюдали за тем, что происходит на площади. Если они заметят какое-то движение, то наверняка откроют огонь. Мальчишка заявил, что с ним наверняка ничего не случится. Командир повторил запрет.
         Однако всем известно, как бывает с малолетками. "Косточка" дождался сумерек и подполз к кустам. Он начал дергать веревки, кусты закачались, и немцы, как и следовало ожидать, пустили очередь из пулемета. Мальчик был ранен в ягодицы. Он встал и кричит: "Вот же подлецы, пан поручик, что они сделали ". Командир крикнул: "Ложись немедленно, потому что тебя убьют".
         Мы стянули его за ноги на позицию. Но он, хоть и раненый, веревки не отпустил. Контейнер попал к нам. К сожалению, там была только крупа и какие-то сухари, а оружие как обычно было повреждено. Редко советское оружие, которое нам сбрасывали, удавалось починить в оружейной мастерской.
         Во время восстания "Косточка" однажды пришел ко мне и сказал: "Ты немного старше меня, поэтому я не буду говорить тебе ТЫ, но могу называть тебя ТЕТЯ. Хочешь?" Я ответила, что хочу.
         "Косточка" пережил войну. Он окончил мореходную школу и плавал на торговых судах. Одна из моих подруг-связных какое-то время назад была на побережье. Элегантно одетая, она шла по улице. Внезапно она увидела, что за ней идет какой-то моряк. Она старалась от него отделаться, но он упорно шел за ней. Внезапно она услышала сзади голос: "Тетя, это я, "Косточка".
         В штаб-квартире на улице Велькой работала полевая кухня. В огромном котле готовили кашу, которую называли каша-плюйка, и разносили ее на позиции. Каша попадала также к нам на Гжибовскую. Крупу брали на пивоваренном заводе Хабербуша. В начале восстания ребята притащили ее в мешках на квартиру, и благодаря этому у нас была еда.



Транспортировка зерна из пивоваренного завода Хабербуша

         У нас на позиции конечно нельзя было разжигать огонь. Немцы сразу сориентировались бы, где мы находимся. Мы сидели на позиции, стараясь вести себя как можно тише. Дежурные все время следили, чтобы немцы неожиданно не начали какой-нибудь маневр. У Ярнушкевича были огромные въездные ворота. В воротах все время стояла охрана и слушала, что происходит по другой стороне улицы.
На территории фабрики были насосы. Благодаря ним можно было напиться и умыться. Между дежурствами можно было поспать на соломе, лежавшей в помещениях на первом этаже. Конечно, солдаты спали в одежде, чтобы в любую минуту быть наготове.
         В Средместье топили углем, в том числе под котлами, в которых готовили еду. Использовали также брикеты и дерево из разрушенных домов, которого было полным-полно вокруг. В развалинах лежали ставни, оконные рамы, кресла и так далее. Улица Паньская была почти полностью уничтожена. На дом, стоявший напротив того, в котором я жила, упала "корова", полностью его разрушив. При взрыве погибло много людей.
         Как я уже раньше вспоминала, наша группировка состояла главным образом из добровольцев. Группа была очень неоднородной, хотя в большинстве это были очень молодые люди. Не было никаких национальных или религиозных проблем. Командование и товарищи одинаково относились ко всем. Наш командир говорил, что мы все его дети. В нашей группе сражались несколько евреев, которых освободили в начале августа на Генсювке. Они сражались вместе с нами до конца. Тех, которые пошли в плен, в лагере защищали другие товарищи.
         Несколько лет назад "Газета Выборча" опубликовала статью, в которой утверждалось, что во время восстания на нашей территории повстанцы убивали евреев. Правда была несколько иной. На одной из улиц стена дома непосредственно прилегала к территории бывшего гетто. Там был еврей, который часто приходил на наши позиции. Он угощал ребят конфетами, расспрашивал, сколько нас, какое у нас оружие, какие планы на ближайшее время. По профессии он был портным. В доме, о котором я говорила, у него, в том числе, стоял большой шкаф, забитый одеждой. Как позже оказалось, в этом шкафу была выдвижная задняя стенка, а за ней выбитое в стене отверстие, через которое портной пробирался с наших позиций на территорию, занятую немцами. Он передавал им информацию, полученную от наших наивных ребят. В результате его доносов погибло несколько наших солдат.
         После разоблачения истинного обличия шпиона полевой суд приговорил его к смертной казни. Приговор выполнили. Это было не убийство человека еврейской национальности, а ликвидация опасного немецкого агента. Не знаю, что руководило поступками этого еврея. На что он рассчитывал, ведь в это время он уже прекрасно знал, как немцы обращались с евреями.
         К концу восстания мы эвакуировали с нашей территории гражданское население. В подвалах жили матери с детьми, иногда старики, у которых не было ни воды, ни возможности готовить еду. Они не могли выжить в этих условиях, хотя в подвалах было относительно безопасно.
         Сначала мирные жители относились к повстанцам просто-таки восторженно, охотно им помогали. По мере продолжения боев это отношение начало меняться. У измученных людей не было ни еды, ни места для сна. Их отношение становилось все более неприязненным, потом просто враждебным. Они начали проклинать солдат: "Что вы такое натворили. До чего дошло!" Мы чувствовали себя глупо, ведь мы не были виноваты, мы сражались за освобождение города.

         Вспоминает жительница Варшавы, которая во время восстания была маленькой девочкой:
         Я пережила восстание на Гжибовской, угол Вроней, будучи 9-м ребенком. Там была баррикада и сильный обстрел. Мы жили на Гжибовской по левой стороне, буквально на углу Вроней, в большом доме. Теперь от него не осталось и следа, кажется, на его месте находится какой-то сквер. Баррикада была построена поперек улицы. Гражданское население собралось в убежищах, в качестве которых использовали склады пивоваренного завода Хабербуша. Склады и большие дома были расположены по правой стороне улицы Гжибовской. В холодильных складах на полу лежали сенники, и там ночевали мирные жители. Продовольствие они получали на пивоваренном заводе. Группы детей бегали туда и приносили крупу и сахар.
         У меня была младшая сестра, которой было полтора года. Отец доставал для нее немного козьего молока. Возле железнодорожной улицы, по другой стороне железнодорожного вокзала паслись козы. Там были какие-то маленькие домики и огородные участки. Теперь там по-прежнему какие-то заросли. Отец пробирался туда, чтобы достать немного молока для ребенка. Так же поступали другие люди. Однажды пан редактор Будревич, которого спросили, какого памятника еще нет в Варшаве, ответил, что нет памятника козе. Эти козы спасли жизнь многим варшавским детям.
         Когда замолкали выстрелы, дети бегали по улице. Мы выскакивали из убежищ и бегали с одной стороны улицы на другую. Не помогали предостережения родителей. Нам надо было как-то дать выход нашей энергии. Иногда дети находили немного еды в покинутых квартирах. Часто повстанцы просили их передать какие-то сообщения на соседнюю позицию. Любимым нашим занятием было ходить подземными переходами. Между домами были пробиты отверстия, и можно было дойти далеко, даже до Желязной. И дети бегали туда.
         В окрестностях Западного вокзала были позиции немецкой артиллерии. Я до сих пор помню страшное ощущение, когда начинался обстрел. Все прятались, кто где мог. Один из взрывов полностью уничтожил нашу полевую кухню во дворе, где можно было приготовить какую-то горячую еду, не каждый день, время от времени. Снаряд уничтожил ее полностью, каша пропала.




Полевая кухня

         Мы были в убежище до 17 августа 1944 г. 14 или 15 августа рухнул дом, потом загорелись склады Хабербуша. Это было нечто ужасное. Повстанцы отступили. Немцы выгнали всех из окрестнотей баррикады, из убежищ в подвалах. Они согнали в одно место большую группу людей. Мужчин отделили, их должны были сразу же расстрелять возле баррикады. В этой группе был, в том числе, и мой отец.
         Женщины и дети пошли пешком на Волю в костел святого Войцеха, мужчины остались. Есть такая фотография, на которой видна большая толпа идущих людей. Среди них вообще нет мужчин. Некоторые удивлялись, почему это так выглядело. Быть может, это была фотография нашей группы.




Костел святого Войцеха

         На следующий день утром в костел святого Войцеха пришли наши мужчины. Как оказалось, среди задержанных был кто-то, кто хорошо говорил по-немецки. Он смог объяснить немецкому офицеру, что здесь только мирные жители. Тот остановил украинцев (как называли их люди), входивших в состав немецких отрядов.
         Потом всех вместе погнали пешком в Прушкув. В битком набитых цехах в Прушкове каждый искал для себя клочок свободного пространства на бетонном полу, чтобы лечь. В Прушкове мы были 5 дней. Ежедневно были сортировки. Всех выгоняли из бараков, молодых мужчин и молодых женщин вывозили. Моего отца вывезли в трудовой лагерь возле Липско. Мы поехали в вагонах в деревню в Ловичском повяте. Там мы получили жилье у местного крестьянина. Беженцев из Варшавы распределили по разным домам, они получили карточки на хлеб, и ими перестали заниматься. Местные хозяева сердечно нами занялись. Моя мама в это время тяжело заболела. Мы постоянно ели суп из дыни, которого я до сих пор не выношу. Оттуда через некоторое время мы вернулись ближе к Варшаве, в Жирардув.

         Гражданское население, эвакуированное в конце восстания, попало на Повислье. Там тоже было тяжело, но, несмотря на это, выжить было легче, чем у нас. Позднее, так же, как и мирные жители из других варшавских районов, они попали в лагерь в Прушкове. На нашей территории стало пусто. Остались только военные. Продираясь через развалины опустевших улиц, можно было увидеть только сожженные "коровами" здания. Иногда, проходя по улице, мы не встречали ни одного человека.
         Нас постоянно становилось меньше. Нас переместили на улицу Крулевскую возле Зельной. Наше место занял другой отряд. Это было буквально за несколько дней до окончания восстания. Мы получили там квартиру в небольшой вилле. Там нас застала капитуляция. Наши отряды собирались в районе улицы Твардой. Были также выделены районы капитуляции в других частях города.
         Командование отдало приказ, чтобы молодежь младше 16 лет могла выйти из Варшавы с гражданским населением. Старшие шли в лагеря для военнопленных: солдаты в шталаги, офицеры в офлаги.
         В соответствии с рапоряжением командования я вместе с подругой пошла с гражданским населением в лагерь в Урсусе. Цеха временного лагеря в Прушкове были уже переполнены, поэтому создали аналогичный лагерь в Урсусе. Этот факт менее известен, многие люди думают, что временный лагерь для выселенных из Варшавы был только в Прушкове. У меня еще сохранилась справка о моем пребывании во временном лагере Урсус с огромной немецкой печатью.

    

Справка из лагеря в Урсусе

         В лагере действовала врачебная комиссия, в состав которой входили также врачи, работавшие в подполье. По мере возможности они отбирали молодежь и давали ребятам и девушкам справки о плохом состоянии здоровья, что делало их непригодными для принудительного труда. Владельцев таких справок выпускали из лагеря. Мы с подругой прошли через такую комиссию и получили справки, что мы тяжело больны тифом и должны быть немедленно освобождены из лагеря.
         Темной ночью, я прекрасно это помню, перед нами открылись большие ворота, через которые проезжали железнодорожные вагоны, и мы оказались снаружи. Я совершенно не ориентировалась, где мы находимся. Я не знала окрестностей Прушкова и Урсуса. Правда, неподалеку отсюда, в Коморове, у родителей до войны была вилла, но я не знала, как туда попасть. Мы пошли вперед по железнодорожным путям. По путям мы вышли из Прушкова и в полной темноте пошли вперед.
         Через некоторое время я сориентировалась, что мы находимся на границе Коморова. Каким-то образом мы добрались до дома родителей. Там я застала мою кузину. Спустя какое-то время туда добралась остальная часть семьи, молодежь, которая разными путями попала в Коморов. Туда добралась также и мама. Ей также удалось, благодаря подпольным контактам, выйти из лагеря в Урсусе. Во время восстания я практически ничего о ней не знала. Только раз командир моего отряда после встречи с командиром отряда, в котором служила моя мама, передал информацию, что у меня все в порядке, и такое же известие получила я.
         Судьбы других молодых людей из нашей группы были разными. Часть девушек попала в Освенцим, а точнее в Биркенау. Других вывезли в сторону Кракова, где были временные лагеря, откуда людей направляли на работы к польским крестьянам.
         Осенью 1945 г. в Коморов прибыл отец, которого из Бухенвальда освободили американцы. Спасенные узники были в таком плохом состоянии, что американцы решили задержать их на какое-то время, чтобы они подлечились и набрались сил. Отец вернулся с таким круглым лицом, что мать, когда увидела его в дверях, потеряла сознание. Она не предполагала, что так может выглядеть узник из концентрационного лагеря, думала, что это какой-то призрак. Много месяцев мы не получали от него никаких известий и не знали, жив ли он вообще.
         18 января 1945 г., на следующий день после освобождения Варшавы, мы с товарищами пошли в город. Мы шли по путям узкоколейки. Варшава еще горела. По путям мы дошли до площади Завиши. Дальше улица терялась в развалинах.

    

Йоланта Кольчиньска в развалинах улицы Свентокшиской, угол Велькой, 1945 г.

         В Иерусалимских Аллеях все дома вплоть до площади Старинкевича горели. По развалинам мы добрались до Гжибовской площади. Это были сплошные развалины, костел, все здания разрушены.



В глубине развалины костела святого Спасителя

         Русские кричали: "Нельзя идти, мины. Осторожнее". Однако мы должны были увидеть, как выглядит наш район. У товарища был фотоаппарат, он сделал несколько снимков. Это выглядело страшно, одна груда развалин.



Другой фрагмент Средместья

         Тогда мне было 16 лет и 2 месяца. В сумерки мы вернулись в Коморов.
В Коморове сетры Шахтмайер начали школьную деятельность. Они арендовали здание, и уже в январе 1945 г. знаменитая школа возобновила занятия. Я продолжила учебу, прерванную началом восстания. В 1947 году я получила аттестат зрелости. В 1948 г. школа была закрыта, а ее варшавское здание отобрано у владелиц в силу декрета Берута. До настоящего времени идет борьба Фонда и бывших воспитанниц за возвращение собственности сестер Шахтмайер.
         В 1947 году мы навсегда вернулись из Коморова в Варшаву. Отец работал экономистом. Мы получили квартиру в новом здании Государственного Торгового Управления на площади Люблинской Унии. Там я жила 17 лет. Это была красивая двухуровневая квартира на 6 и 7 этажах с внутренней лестницей. У моей матери там была художественная мастерская. Она окончила Академию Искусств в Варшаве в 1939 г. В то время Академия находилась на Набережной Костюшко, угол Тамки.



Габриэла Завадска у мольберта

         Непосредственно после завершения восстания мы в группе нашей молодежи решили, что не будем рассказывать о нашей повстанческой деятельности. Официально мы сообщили об этом только в семидесятых, когда была возможность получить права комбатантов. Тогда в ходе проверки надо было получить свидетельства людей, с которыми ты находился в непосредственном контакте во время восстания в "Хробром II".
         Надо помнить, что во время восстания мне было 16 лет. Репрессии, как правило, касались людей старше меня по возрасту. Мою мать арестовали и допрашивали на улице Раковецкой. После этого визита она строго велела мне уничтожить мое удостоверение АК, которое я сохранила после Восстания. Это было в 1947 году. Тогда мы как раз получили квартиру. Я предложила спрятать удостоверение, например, подняв одну из дощечек в полу. Мать решительно воспротивилась: "Я не согласна, ты не знаешь, что они творят". Она была в ужасе от того, что видела на Раковецкой во время допроса. Таким образом, мое аковское удостоверение было уничтожено, не дождалось нынешних времен.


Йоланта Кольчиньска


      Йоланта Завадска-Кольчиньска, урожденная Завадска br> род. 16.11.1928 в Варшаве
солдат АК, связная, псевдоним "Клара"
6 рота "Ереми"
группировка АК "Хробры II"



         Автор воспоминаний имеет много наград, в том числе: Медаль Армии (1948, Лондон); Серебряный Крест Заслуги (1975); Медаль Победы и Свободы (1976); Повстанческий Крест (1982); Партизанский Крест (1983); Крест АК (1984, Лондон); Кавалерский Крест Полония Реститута (1982); Медаль за Варшаву (1985); Офицерский Крест Полония Реститута (1999). В 2004 г. Йоланта Кольчиньска была награждена Командорским Крестом Ордена Возрождения Польши – Полония Реститута.
         Йоланта Кольчиньска также получила две награды французского движения сопротивления: Croix Commemorative ZUPRO (1959) i Medaille de Reconnaissance (1979).

    

Награды французского движения сопротивления



редакция: Мацей Янашек-Сейдлиц

перевод: Катерина Харитонова





Copyright © 2015 SPPW1944. All rights reserved.