Свидетельства очевидцев Восстания

Военные воспоминания Януша Пашиньского, псевдоним "Махницки", солдата Воевой Группы "Крыбар"




Януш Пашиньски,,
род. 07.11.1924 во Влоцлавке
капрал подхорунжий, солдат Армии Крайовой
псевдоним "Махницки"
2 рота, III Группировка "Конрад"
Боевая Группа "Крыбар"



Восстание

         Только за несколько дней до начала Восстания, когда я уже знал, что готовится серьезная операция, я случайно встретил своего знакомого, который спросил, есть ли у меня контакт с подпольем. Я сказал, что временно нет. Тогда он предложил мне вступить в отряд, который уже готовился к Восстанию. Была вторая половина июля. И таким образом я попал в Группировку "Крыбар", которая во время Восстания сражалась на Повислье.
         Я оказался на территории Повислья в качестве солдата III Группировки "Конрад", командиром которого был поручик "Конрад Невядомски" (Юлиан Шавдин), а местом расположения командования было здание Социальной страховой кассы на улице Смуликовского, там, где в настоящее время находится Союз Польских Учителей.
         Откуда это название - "Крыбар"? – это первые слоги имен двух дочерей командира группировки Циприана Одоркевича, который носил псевдоним "Крыбар". У него было две дочери: Кристина и Барбара, отсюда и его псевдоним. Повислье должно было входить в состав Группировки "Рог", которое должно было занять территорию от Цитадели вплоть до моста и виадука Понятовского.
         Однако уже в первые дни и даже в первые часы Восстания эта территория была разделена, и не было связи между Старым Мястом и Повисльем. Новый Зъязд и мост Кербедзя постоянно находились в руках немцев, и между этими двумя районами не было никакого контакта.
         Поэтому майор "Рог" приказал своему заместителю, капитану "Крыбару", который был на Повислье, принять командование всеми находящимися там отрядами. Это были три группировки: VIII Группировка "Крыбар", III Группировка "Конрад" и Группировка Военной Службы Охраны Восстания "Электростанция". Командиром "Электростанции" был капитан "Цубрына" – инженер Станислав Скибневски.
         Эти три повстанческие группировки создали Боевую Группу "Крыбар". Сам "Крыбар" командовал всей группой, а VIII Группировку передал своему заместителю поручику "Бичу" Леху Мокшицкому. Боевая группа "Крыбар" была частично создана из членов бывшей подпольной организации "Уния". Это была организация католического уклона.
         Концентрация моего отряда проходила в доме Тамка 4. До войны это было студенческое общежитие, последний дом перед костелом святой Тересы на Тамке. Отряд, в который я попал – это было командование ВСОВ, то есть Военной Службы Охраны Восстания. Организационно она подчинялась "Обручу" (Пригородная Варшава), но командование находилось в самой Варшаве. В отряде было несколько офицеров и несколько нас, солдат.
         Я хорошо помню 1 августа 1944 г. Примерно в 11 часов завыли сирены, но это не была воздушная тревога, потому что выли они так, словно отменяли ее. Вскоре после этого нам раздали повязки; бело-красную, а также зеленую с нашитыми бело-красными шахматными клетками, такими, как на крыльях наших самолетов. Вторая повязка была знаком ВСОВ – ее носили внизу рукава, на манжете. Обе эти повязки у меня сохранились до сих пор, а повязка ВСОВ вроде бы уникальна, по мнению Музея Войска Польского это единственный известный экземпляр. Повязки мы сначала носили на левой руке, позднее – может, неделю спустя – пришел приказ, чтобы переодеть их на правую руку.





Повязки ВСОВ


         Командиром отряда был поручик "Казик" Ян Газьдзицки. Его сын, Юрек Газьдзицки "Голубь" был у нас связным – тогда ему было примерно двенадцать лет, сейчас он профессор геодезии. В состав отряда входили, в том числе, поручик "Вольски", поручик "Рома" – Александр Райхерт, взводный "Нюська" – Ян Шусторовски, "Лонгинус" – Тадеуш Тшебятовски и еще несколько других. Среди них был также поручик "Жарски" – Ян Стшалковски – отец Ромека Стшалковского, которого убеки (сотрудники Управления Безопасности – УБ) застрелили в июне 1956 года в Познани во время так называемых "познанских событий" – в то время ему было 13 лет.
         Я оказался во взводе под командованием поручика Яна Газьдзицкого. Этот взвод сначала был слабо вооружен, только позднее мы получили немного оружия. В начале Восстания у меня был только пистолет, тогда пистолет называли "ствол". У меня был ствол в виде револьвера с барабаном, но к нему было только 4 патрона. И этот барабан надо было поворачивать после каждого выстрела. Так что это было весьма иллюзорное оружие. Позже я получил пистолет марки Walter 7,65, новенький, еще неиспользованный.
         Еще до наступления Часа "В" до нас доносились звуки стрельбы со стороны Средместья. Пунктуально в час "В" начались бои за электростанцию, которые продолжались несколько часов до наступления ночи. Бой закончился нашей победой, благодаря чему восставшей Варшаве в течение всего августа было обеспечено электричество. 1 и 2 августа на территории Электростанции было захвачено много военнопленных. Среди них вроде бы были эсэсовцы, жандармы и обычные солдаты Вермахта, а также так называемые Werkschutz, то есть промышленная охрана, состоящая главным образом из украинцев. Их держали в подвалах в здании Страховой кассы на Смуликовского и ииспользовали на разных работах, в том числе при постройке баррикад.
         Мы в боях за электростанцию участия не принимали, потому что были очень скудно вооружены. Мы держали под наблюдением перекресток Доброй и Тамки, но после начала боев всякое движение там прекратилось – только раз промчался автомобиль с немецкими солдатами.
         В какой-то момент вдоль Тамки пробежал повстанец с повязкой и автоматом на груди, крича, что электростанция захвачена и чтобы вывешивали флаги. Очень быстро появились польские флаги в окнах и на воротах домов.
         Несмотря на то, что на территории электростанции все еще шел бой, слышны были близкие выстрелы и громкие разрывы гранат, люди начали выходить на улицу, и кто-то затянул "Еще Польша не погибла". Мы вместе спели наш гимн с волнением и даже со слезами на глазах, в первый раз свободно после начала оккупации. Это было в тот день ранним вечером, где-то около семи. Ночью шел дождь, а на следующее утро я видел пленных немцев, взятых в плен в электростанции – их вели по улице Смуликовского.
         2 августа мой командир, поручик "Казик", со всем отрядом перешел в подчинение к командиру III группировки, которая действовала в той части Повислья. Командование III группировки находилось в здании социальной страховой кассы на улице Смуликовского, там, где теперь Союз Польских Учителей, а командиром был поручик "Конрад", Юлиуш Шавдин.
         Нас присоединили ко второй роте III группировки, которой командовал поручик "Леонович" Станислав Кровацки. Перед этим нам - как "добровольцам" – еще велели принести присягу, так что военную присягу я приносил уже в третий раз. Я оставил свой прежний псевдоним "Махницки".
         Сначала нас подчинили командиру саперов группировки, поручику "Гуцулу" (Богдан Новицки). Каждый вечер мы ходили к нему, в здание страховой кассы, за паролем на эту ночь. До сих пор я помню некоторые из них, например: пароль "Быдгощ" - отзыв "Баррикада", пароль "Винтовка" - отзыв "Кельце", пароль "Папа" - отзыв "Фабрика".
         Нашим основным занятием сначала было строительство баррикад на Доброй, Тамке, Заячей, Смуликовского. Мы также ставили заграждения на Сольце, чтобы немцы не имели возможности наблюдать за этой улицей с моста Понятовского, по которому время от времени ездили танки. Мы также сотрудничали с жандармами III группировки, которыми командовал поручик "Остружка", помогая им искать так называемых "голубятников" (немецкие снайперы), которые в начале Восстания сильно досаждали на Повислье.
         Однажды ночью, во вторую неделю Восстания, я видел, как сбили союзнический самолет, один из тех, которые сбрасывали оружие для Варшавы. Прямо перед моими глазами упали на Тамку, на середину мостовой, горящие обломки этого самолета.
         Несколько раз я ходил с разными заданиями или приказами за Новый Свят, в Средместье. Переход через Новый Свят защищала основательно построенная баррикада, соединяющая улицу Ординацкую с Варецкой, частично сооруженная из огромных барабанов для кабелей.
         На Повислье тогда строили бронированный автомобиль, названный "Кубусем". Я тоже принимал в этом некоторое участие. Как-то я нес тяжелые металлические листы, которые нужны были для брони, откуда-то из окрестностей улицы Паньской, за Маршалковской.
         Около середины августа мы заняли боевые позиции вдоль улицы Красного Креста, напротив железнодорожного виадука окружной линии. Тогда в наш отряд, под команду поручика "Казика", включили еще несколько новых солдат. Я запомнил псевдонимы и фамилии только некоторых из новоприбывших: подхорунжий "Филин" – Иренеуш Тромщиньски, взводный "Сокол" – Ян Лапиньски, капрал "Карпа" – Ян Крук, а также стрелки: "Орловски" – Казимеж Стычиньски, "Корсар" – Эдвард Жултиньски, "Юрек" – Ежи Цешановски, а также молоденькая девушка, связная "Искра". В итоге отряд "Казика" разросся до полного взвода, насчитывающего около 30 солдат и все еще относящегося ко II роте.
         Оружия у нас по-прежнему было немного, зато достаточно гранат подпольного производства, изготовленных – как мне кажется – на тайной фабрике, находящейся в школе на улице Крулевской.
         Тогда же мы сменили наши квартиры. В начале Восстания мы находились на Тамке, сначала в доме Тамка 13, потом напротив – по другую сторону улицы. Зато во второй половине августа наша квартира была на Доброй, в доме напротив улицы Смуликовского, а частично также на Сольце, в угловом доме на улице Красного Креста, напротив госпиталя.
         Солдат "Крыбара" до настоящего времени осталось очень немного. В 1944 г. Боевая Группа "Крыбар" насчитывала более 1.500 человек, зато в настоящее время их осталось всего несколько десятков, кажется 30 или 40. Мы собираемся каждый год 1 августа в костеле святой Тересы на Тамке. Это костел, с которым у нас существует очень тесная духовная связь. Он разделил нашу судьбу. В соседствующем с костелом студенческом общежитии Тамка 4 мы собрались на концентрацию перед часом "В" 1 августа. В этом костеле мы массово исповедовались и причащались в первое повстанческое воскресенье, а исповедь принимал тогда наш капеллан доброволец III Группировки, "Отец Михал" Ян Чарторыски. 15 августа "Отец Михал" по случаю Праздника Солдата отслужил мессу во дворе Страховой кассы на улице Смуликовского, а позднее на территории Музыкальной Консерватории на Окульнике на Повислье. В этой мессе я тоже принимал участие.



"Отец Михал" Ян Чарторыски 15 августа служит мессу во дворе здания Социального страхования на улице Смуликовского

         К религиозной жизни в начале Восстания относились также похороны. Первые похороны погибших проходили еще со всеми церемониями. В них принимал участие ксендз, погибшего несли в гробу. Позже умерших или погибших хоронили даже без гробов, прямо в земле.
         У входа в этот костел и на соседних улочках мы строили повстанческие баррикады, а когда надо было, защищали их. Из развалин костела, разбомбленного в конце августа, мы вышли вдвоем с сержантом "Нюськой" – Янеком Шусторовским на последний патруль 5 сентября вечером на территорию покинутой нами электростанции. А на следующий день на рассвете 6 сентября я еще раз оказался в развалинах костела вместе с капралом "Лонгинусом" – Тадеушем Тшебятовским; пожалуй, мы были последними польскими солдатами, которые согласно приказу покинули эти позиции незадолго до появления немцев на Тамке.
         Напротив костела немцы после захвата этой части Повислья 6 сентября убили наших тяжелораненых товарищей, оставшихся в полевом госпитале в угловом здании "Альфа Лаваль", а вместе с ними несколько десятков жителей окрестных домов. С ними тогда погиб наш капеллан "Отец Михал" Ян, князь Чарторыски, архитектор и доминиканин, один из защитников Львова от большевиков в 1920 году, награжденный Крестом Отважных, основатель "Возрождения". "Возрождение" было организацией студенческой молодежи, которая в начале оккупации объединилась с несколькими другими, создав "Унию" – католическую подпольную организацию, членом которой в свое время был также некий краковский студент Кароль Войтыла.
         Такой же была участь другого расположенного неподалеку повстанческого госпиталя на улице Древняной, где немцы, впрочем, спустя какое-то время, несколько дней или даже две недели, убили лежащих там тяжелораненых повстанцев. Таким образом погибло много раненых солдат Армии Крайовой уже после захвата этого района немцами. Нас связывает с костелом святой Тересы то, что вместе с нами он переживал разные хорошие и плохие мгновения, хорошие, трагические и героические, вписавшись таким образом в книгу истории Повислья.



Развалины костела святой Тересы, 1945 г.

         Наряду с ноябрьской ночью и пожаром пивоварни на Сольце, который должен был быть сигналом к началу иного восстания. Наряду с Траугуттом, который в часовне, стоявшей там, где позже построили костел, решительно отверг предложение о поиске безопасного убежища за границей, только для того, чтобы вскоре быть арестованным царскими жандармами в его конспиративной квартире, тоже на Повислье, на Смольной.
         Наряду с Прусом и Вокульским, которые ходили по улочкам того Повислья, которое мы запомнили со времен своей молодости, как один из районов Варшавы Стефана Стажиньского, как район рабочих и ремесленников, но также чиновников, учителей, врачей, которые в довоенный период начали там селиться.
         А когда пришел бело-красный август 1944 г., на улочках Варшавы появилась странная армия. Это были несовершеннолетние ребята, девушки. У них не было мундиров, только бело-красные повязки и кокарды с орлом. Эти орлы на шапках и беретах были свидетельством того, что над Вислой снова появились польские солдаты.
После кровавых боев первых дней, после победной битвы солдат "Цубрыны" за электростанцию, после трагических боев за Университет, за плацдармы возле мостов Повислье было тогда, в те августовские дни, частью свободной Варшавы. Клочком независмой Польши.
         Наши солдаты занимали позиции на углу улиц Броварной и Обозной. Слева в многоэтажном здании были немецкие гаражи. Они находились у подножия откоса, и немцы обстреливали оттуда наши позиции внизу Повислья, на улицах Броварной и Доброй. Оттуда их трудно было выкурить, мы были слишком слабо вооружены. Но наши применили некую уловку. Через громкоговорители один из солдат, который очень хорошо говорил по-немецки, потребовал, чтобы немцы немедленно сдались, в противном случае против них будет использовано новейшее оружие. Немцы никак не отреагировали, а наши спустили по откосу металлические бочки, наполненные камнями. Вроде бы грохот был таким страшным, что немцы сбежали из этих гаражей на другую сторону, на территорию Университета.



Повстанцы, угол Броварной и Обозной

         Как я говорил, Повислье было в те августовские дни довольно хорошо организованным районом. Наряду с войском там четко работали гражданские власти под руководством районного Представителя Правительства адвоката "Соколовского" Конрада Сеневича, выделенные из подпольной организации "Уния". Был создан ряд отделов: снабжения, противопожарный, технический, больничный и так далее. Выдавали даже продовольственные карточки, подготовленные Представительством Правительства в Стране.



Повстанческие продовольственные карточки

         Издавалась пресса. Ежедневно выходила "Баррикада Повислья", одна из самых лучших, а может и самая лучшая ежедневная газета повстанческой Варшавы, совместный орган армии и гражданских властей. Издавались также другие газеты, например, "Демократ", приходили также газеты из Средместья, главным образом "Информационный Бюллетень", "Борьба" и "Рабочий", орган Польской Партии Социалистов. Прессу разносили молодые ребята из Харцерской Полевой Почты.
         "Баррикада Повислья" была ежедневной газетой, вышло, кажется, двадцать семь номеров. Последний номер появился 3 сентября, накануне того, как были разрушены электростанция и типография, когда уже не было условий, позволяющих дальше издавать ее. Первым появился четвертый номер "Баррикады", по той причине, что до этого выходила похожая газета, но под названием "Информационная сводка Группировки "Крыбар". Появились три номера этой "Информационной сводки". Четвертый номер вышел уже под новым названием "Баррикада Повислья".







Газета "Баррикада Повислья"


         Там печатались интересные материалы. В том числе там печатала свои статьи Зофия Коссак-Щуцка, а также Ян Хоппе, который был деятелем "Унии". Заглавные листы некоторых номеров украшали очень красивые гравюры с пейзажами Повислья. У меня есть комплект номеров "Баррикады Повислья" в виде фотокопий, а некоторые номера сохранились в оригинальном виде. Мне удалось сохранить их в лагере, в плену, и привезти назад в страну.
         Во время Восстания печатались также почтовые марки. Эти марки были напечатаны в конце августа. Было издано несколько марок с одинаковым рисунком, но разных цветов. Марки определенных цветов должны были распространяться в разных районах. До этого, кажется, не дошло, и марки теперь являются большой филателистической редкостью.
         Прессу и повстанческую почту разносили члены Харцерской Полевой Почы, главным образом добровольцы. Они тоже приносили присягу, так же, как и настоящие солдаты Армии Крайовой.



Маленькие разносчики газет, угол улицы Тамка и улицы Тихой



Юные добровольцы приносят присягу во дворе здания на улице Смуликовского 15 августа 1944 г.
Торжество было прервано огнем немецких гранатометов

         В службах связи работали главным образом женщины. Телефоны в повстанческой Варшаве действовали в течение всего августа, вплоть до разрушения электростанции. Из-за отсутствия электроэнергии замолчали также телефоны во всей Варшаве. Девушки были очень отважны, как связные, так и санитарки. Они сыграли огромную роль в повстанческих боях.
         Великолепно вели себя также жители этого района. До такой степени, что начала исчезать гарница между армией и гражданским населением. Собственно говоря, сражались почти все, не только те, у кого на рукаве были бело-красные повязки, не только солдаты на боевых постах или связные, разносившие донесения и приказы, не только санитарки, перевязывающие раненых, или харцеры из Полевой Почты.
         Сражались также те, которым не хватило оружия, те, кто формально не был в армии. Эти великолепные мужчины, часто уже пожилые, сражались с огнем, гасили пожары, привозили на тележках уголь для котлов электростанции, копали колодцы и могилы для погибших. И эти героические женщины, заботящиеся о раненых и бездомных, готовящие еду из своих, таких скромных, запасов для своих близких, а также для все более многочисленных толп погорельцев и беженцев.
         Вечерами можно было услышать пение, когда мы на квартирах пели военные песни. Среди них была такая, которая начиналась словами:

         "Весь мир спокойно спит
         и вовсе о том не знает,
         что на войне все не так,
         как в солдатской песне."


         Потому что действительно все не так, а мир вовсе не спит спокойно. Но сон всего мира по сравнению с тем, что происходило в восставшей Варшаве, действительно был спокойным и беззаботным. Пение затихло на рассвете. Погибли те, кто запевал песню. Погибли наши товарищи, и только тихая мелодия провожала тех, кого мы хоронили в могилах на улицах, во дворах, там, где были свободные места.
         К концу Восстания большая часть жителей находилась в убежищах, потому что постоянно были налеты и артобстрел. Тогда доброжелательность ослабела, появилось равнодушие и ожидание конца. Однако я лично ни разу не встретился с каким-либо враждебным отношением гражданского населения к повстанцам.
         Особенно мне запомнились бои за Университет, который в течение всего Восстания был занят немцами. Он возвышался над Повисльем, и немцы могли обстреливать оттуда многие позиции в том районе. Отряды "Крыбара" трижды пытались захватить территорию Университета и трижды были вынуждены отступать из-за огромного перевеса, может, не столько количественного, сколько качественного, главным образом, технического и огневого, перевеса, который вынуждал нас отступать после этих неудавшихся атак. Немцы занимали территорию Университета еще до Восстания, это был сильный гарнизон, у них было большое количество вооружения, к тому же тяжелого вооружения.

         Первая атака на Университет началась сразу после часа "В". 1 августа в 17.00 часов отряды "Крыбара" атаковали территорию Университета снизу, с улиц Броварной и Генстой. Удалось захватить некоторые университетские здания, в том числе разрушенное еще в сентябре 1939 г. здание Audytorium Maximum. Но через несколько часов, ночью, из-за полного отсутствия боеприпасов наши были вынуждены покинуть эту территорию.



План 1-го наступления на Университет 1.08.1944

         Второе наступление началось 23 августа. Оно было хорошо подготовлено. В нем приняли участие наши бронеавтомобили: трофейный "Ясь" и построенный на Повислье "Кубусь". "Ясь", второй наш бронеавтомобиль, был захвачен несколькими днями ранее на улице Коперника.



Трофейный бронеавтомобиль "Ясь" на Тамке

         Машина ехала Краковским Предместьем и вероятно должна была, согласно приказу, въехать на территорию Университета, но водитель видимо не знал Варшавы, он миновал университетские ворота и свернул только на улице Коперника, в окрестностях Польского Театра. Там наши забросали его бутылками с бензином. Транспортер не загорелся, но немцы начали убегать. Они оставили оружие, немецкую пилотку. Так машина попала в наши руки.



План 2-го наступления на Университет 23.08.1944

         Перед этим вторым наступлением мы подошли практически к самому Университету, тоже со стороны Повислья, от улицы Броварной, и там залегли ночью прямо подножия крутого откоса. Мы были так близко к немецким позициям, что слышали, как наверху разговаривают немцы, и немцы, возможно, тоже нас слышали. Мы должны были атаковать немецкие позиции снизу, но это должен был быть отвлекающий маневр, потому что главное наступление должно было пойти со стороны Краковского Предместья.
         Я принял в нем участие некоторым образом случайно. 22 августа, поздним вечером, мой командир велел мне и еще одному солдату взять ящик гранат, так называемых филипинок и сидолювок подпольного производства, и отнести в страховую кассу на Смуликовского. Когда мы принесли их туда, я доложил о себе поручику "Гуцулу", а тот приказал нам с этими гранатами встать в конце колонны, которая готовилась к выступлению. Во дворе в две шеренги построились несколько десятков солдат, а я и мой товарищ с гранатами встали почти в конце. Потом мы пошли вместе со всей колонной.
         Оказалось, что это была группа, выделенная специально для атаки на Университет, хорошо вооруженная и состоящая из наиболее отличившихся солдат III группировки. В атаке также принимал участие специальный отряд, так называемый Ударный отряд, которым командовал подхорунжий "Рафал Ольбромски" Ян Потулицки. Это был хорошо вооруженный отряд, который использовали в разных местах в тот момент, когда требовалось сосредоточить в одном месте большую огневую силу. В этом отряде были мои близкие товарищи и позднейшие друзья, например, "Фон Штернау" Марек Антони Василевски или подхорунжий "Зломич" Рышард Лянгнер, сын генерала Лянгнера, командовавшего обороной Львова в сентябре 1939 года.
         На рассвете началось наступление при поддержке двух польских бронеавтомобилей. Отряды VIII группировки под командованием подхорунжего "Серого Волка" ворвались на территорию Университета через главные ворота со стороны Краковского Предместья, обезвредив бетонный бункер, который немцы построили там незадолго до начала Восстания. Немецкий гарнизон бункера сбежал. Наши отряды дошли до площади перед старой Университетской Библиотекой.
         Однако очень сильный немецкий огонь со всех сторон вынудил наших отступить. Во время этой атаки погиб также командовавший отрядом подхорунжий "Серый Волк". В его честь трофейный немецкий бронеавтомобиль "Ясь" был переименован в "Серого Волка".
         Мы должны был одновременно атаковать Университет снизу. Мы ждали сигнала в виде ракеты, котрую должны были выстрелить сверху – это должен был быть сигнал к атаке снизу для отрядов III группировки. Но ракеты не было, мы лежали там и ждали приказа к атаке. И, пожалуй, хорошо, что так случилось, потому что наступление на Университет снизу не имело, собственно говоря, ни малейших шансов на успех. У немцев были там пристрелянные позиции тяжелых пулеметов, гранатометов, минометов. Они могли забрасывать атакующих сверху гранатами, так что среди тех, кто принял бы участие в таком наступлении, в живых остались бы немногие.
         Под откосом и на самом откосе, кажется, не было зелени, наверняка не было такого парка, как сейчас. До самого откоса доходили какие-то прилавки, как мне кажется, это было нечто вроде базара, какие-то мясные лавки, какие-то ларьки. Na самом откосе были кусты, но росли ли там деревья, я не знаю, потому что, когда мы пришли, была ночь, и я немного мог увидеть.
         Помню, что нам велели обвязать сапоги какими-то тряпками, чтобы не шуметь. Когда мы залегли под откосом, один из солдат "Стартер", которого звали Дельман и который устроился возле меня, начал искать в этой темноте своего брата, у которого был псевдоним "Горилла". Он тихо позвал: " Горилла! Горилла!". Это услышали немцы, и сверху кто-то из них закричал: Gorilla! Komm zu uns! ("Горилла! Иди к нам!").
         Мы лежали там до утра, и когда уже стало светло, нам велели отступать. Командир того отряда, который залег под откосом, поручик "Леонович" Станислав Кровацки отправил связного за дальнейшими приказами. Не знаю, вернулся ли этот связной, но мы вскоре получили приказ отступать с этих позиций под откосом.



Вид Университета со стороны откоса

         Когда оказалось, что наступления со стороны откоса не будет, часть из нас отправили наверх ко Дворцу Сташица, потому что ожидалось немецкое наступление вдоль Краковского Предместья. Тогда впервые я получил винтовку, до этого, когда я лежал под откосом, у меня были только четыре гранаты, каждая в другом кармане куртки.
         Параллельно с наступлением на Университет, несколько часов спустя, началась атака наших отрядов на костел святого Креста и соседствующее с костелом здание Комендатуры Полиции. Атака закончилась нашей победой.
         Во Дворце Сташица, кажется, тогда никого не было. Во всяком случае, не помню, чтобы там были какие-то повстанческие отряды, когда мы туда вошли. Нам приказали занять позиции в окнах, выходящих на Краковское Предместье, видимо, командование опасалось немецкого контрнаступления, потому что костел Святого Креста тогда уже был занят поляками. Немцы, которых не уничтожили в костеле, частично сбежали на территорию Университета, используя баррикаду через Краковское Предместье, которую сами построили, чтобы поддерживать связь между костелом и Университетом. Это была низкая быррикада, только для прикрытия, не такая, как наши, как правило, солидно построенные баррикады, которые должны были остановить атаки даже танков. Оставшиеся немцы погибли. Последние защищались даже на башне костела.
         Немецкие танки потом несколько раз выезжали на Краковское Предместье. Выезжали с улицы Крулевской, въезжали на Краковское Предместье, доезжали примерно до университетских ворот или до улицы Траугутта и оттуда обстреливали Новый Свят и Дворец Сташица. Обстреливали также костел Святого Креста и соседнюю Комендатуру полиции. За танками двигалась немецкая пехота. Но дальше университетских ворот они никогда не прошли.
         Тогда я впервые получил винтовку и занял позицию во Дворце Сташица на антресоли между первым и вторым этажом, и когда я видел, как двигается башня танка, мне казалось, что он целится прямо в меня. Тогда я немного отодвигался, чтобы меня заслоняла голова Коперника. Я надеялся, что если танк выстрелит, то попадет в Коперника, а не в меня.



Вид на Краковское Предместье из Дворца Сташица

         Но до этого к счастью не дошло. Памятник Коперника был уничтожен только в начале сентября. Зато, когда после возвращения из немецкого плена я оказался в Варшаве, осенью 1945 г. я зашел на территорию полностью разрушенного Дворца Сташица. Я добрался по развалинам до того места, где была моя позиция, и там нашел гильзы от винтовочных патронов, возможно, из моей винтовки. Я взял несколько гильз на память.
         Наступления немецких танков повторялись, как я помню, трижды. За танками шла пехота, но они никогда не продвинулись дальше улицы Траугутта. Когда мы стреляли в немцев, расстояние было довольно большое, и мне трудно сказать, попал ли я в кого-нибудь или нет. Во всяком случае, до вечера я занимал эту позицию во Дворце Сташица. Несколько раз дошло до перестрелки с немцами.



Уничтоженное немецкое танковое орудие возле Университета

         Только поздним вечером нас сменили другие повстанческие отряды, но уже не "Крыбара", как мне кажется, это были отряды "Харнася", то есть группировки, которая располагалась по другой стороне Краковского Предместья, между Краковским Предместьем и Мазовецкой. Таково было мое участие во втором наступлении на Университет.
         В тот вечер, возвращаясь из Дворца Сташица на квартиру на улице Доброй, мы помогли группе местных жителей разобрать развалины рухнувшего дома, чтобы можно было добраться до подвалов, где могли остаться люди. Из-за этого мы с двумя товарищами, "Лонгинусом" и "Орловским", добрались до своего отряда сильно измученные, когда было уже совсем темно. Ребята, которые раньше вернулись на квартиру, легли, кто где мог, и почти все уже спали. Остальные были на постах на баррикадах на Доброй и Сольце или на позициях вдоль улицы Красного Креста.
         Поскольку свободных мест не было, я лег на полу прямо возле двери в коридор, с головой почти на пороге. Засыпая, я услышал доносящийся из-за двери разговор командира отряда поручика "Казика" с его заместителем сержантом "Нюськой". Из обрывочных фрагментов этого разговора я понял, что они как раз планируют выслать кого-то на предполье, чтобы проверить, что происходит за железнодорожным виадуком, перед которым находились последние повстанческие позиции. За этим виадуком начиналась "нейтральная полоса", которая тянулась до моста Понятовского.
         Я съежился, стараясь стать как можно меньше, почти невидимым, чтобы не привлекать к себе внимания и не получить этого задания. Но как обычно мне не повезло. Ко мне, лежащему возле двери, подошел "Нюська" и, наклонившись, сказал тихо, чтобы не разбудить спящих рядом:
         - Вставай, "Махницки" – пойдем в разведку!
         С минуту я притворялся, что крепко сплю, надеясь, что "Нюське" надоест будить меня, и он возьмет с собой кого-нибудь другого. Но он не отставал и сильно потряс меня. Делать нечего – надо было встать, взять виновку и пойти с "Нюськой" в разведку.
         Сначала мы прошли дворами с Доброй на Солец, миновали последние польские позиции и перебежали через улицу Красного Креста. Через выбитые окна мы пробрались в покинутое здание больницы. Теперь мы двигались в темноте, почти ощупью, стараясь вести себя как можно тише. Это было не так-то просто, потому что пол был засыпан разбитым стеклом, которое трещало под ногами. Мы миновали второй коридор, который шел через середину здания, и вошли в помещение, окна которого выходили на больничный двор со стороны виадука.
         Нам удалось как-то выйти во двор и добраться до перехода под насыпью. Однако когда мы перешли на другую сторону, раздались выстрелы из пулемета. Видимо немцы заметили какое-то движение, потому что с той стороны виадук был хорошо освещен. Слева от перехода горели какие-то строения на Сольце, и отблески огня освещали железнодорожную насыпь и переход под ней.
         Прикрывая друг друга, мы еще дважды пытались пройти вперед, но каждый раз попадали под обстрел, хотя и неточный, потому что позиция немецкого пулемета видимо была на большом расстоянии, скорее всего на виадуке Понятовского. Мы только установили направление, откуда по нам стреляли, и решили вернуться тем же путем на Добрую. Однако когда мы дошли до улицы Красного Креста, нас остановил грозный окрик:
         - Стой! Кто идет?
         - Ваш патруль, - раздался ответ.
         - Подойди ближе и назови пароль!
         Я перебежал через улицу и только тогда увидел стоящего в воротах часового. Это был "Юрек", самый младший, шестнадцатилетний солдат отряда.
         - Кельце (Kielce), - прошептал я ему с расстояния в несколько шагов.
         - Винтовка (Karabin), - раздался отзыв.
         К нам присоединился "Нюська", и мы минуту молча отдыхали в темной арке. Однако почти сразу мы пошли дальше и вскоре добрались до квартиры на Доброй.
         Здесь выяснилось, что поручик "Казик" пошел к командованию группировки, которое располагалось в близлежащем здании страховой кассы, и вероятно вернется не скоро. В связи с этим "Нюська" велел мне дождаться возвращения командира и доложить ему о результатах экспедиции, а сам отправился проверять позиции. Я сел в коридоре на полу, оперся спиной о стену и ждал своего командира.
         Проходили минуты, а может и часы, но поручик "Казик" не появлялся. Чтобы не заснуть, я начал в уме повторять заученные раньше стихи: как те, которые я "зубрил" по обязанности в школе, так и те, которые я запоминал без всякого принуждения, очарованный волшебством поэзии.
         Это давалось мне с трудом, потому что меня охватывала сонливость. Я сбивался и несколько раз начинал с начала одно и то же. Однако это не сильно помогало. Прервалась молитва Конрада, ритм артиллерийского полонеза смешался с другим полонезом, созданным музыкой слов. В моем воображении я превратился в Махницкого, того, который жил сто лет назад и который говорил: "Или то, о чем вы меня спрашиваете, мне неизвестно и ответить я не могу, или известно, но ответить я не хочу". Эти слова прочно запали мне в память, потому что я многократно повторял их раньше, когда полицейский автомобиль вез меня на допросы с Павиака на Шуха и когда там, в подвале, который заключенные называли "трамваем", я долгие часы ожидал допроса.
         Я был уверен, что именно благодаря тому, что я постоянно, даже в самые тяжелые мгновения, помнил об этом непреклонном девизе того Махницкого, мне удалось как-то перенести следствие, которое длилось несколько тяжелых недель, и при этом не назвать ни одной фамилии, не выдать никакой тайны.
         Я все время пытался бороться с сонливостью. Однако мне не сильно помогло повторение заученных в прошлом стихов, и не только польских, но даже французских, которые я учил на уроках в "Длугоше". Среди них также были строчки о бледном свете месяца, струящемся с ветвей деревьев на темную землю, может, потому, что этот свет обманчиво напоминал бледный жуткий свет ракет, которыми неприятель время от времени освещал предполье в те августовские ночи. Однако с той разницей, что эти ракеты – вместо спокойствия – как правило, вызывали оживленную, хотя и кратковременную, перестрелку.
         А когда стрельба затихла, появились отдельные фрагменты разных стишков, еще с детских лет, которые никоим образом не удавалось сложить вместе. Несмотря на все усилия, хотя я любой ценой старался не заснуть, я время от времени начинал дремать, и только раздавшийся поблизости выстрел или громкий взрыв гранаты время от времени вырывал меня из беспокойного полусна. Однако я с трудом соображал, где я нахожусь и что здесь делаю.
         - Что это? Стреляют? Ах, да – ведь идет битва, ведь это восстание... этот факт с трудом пробивался в мое сознание. Через минуту меня снова сморил сон. Но и тогда продолжалось восстание, только тогда все вокруг выглядело как-то иначе.
         В моей голове звучали строки стихотворения, который я когда-то читал на уроке истории в школе:

         Пойдем сегодня мы в Лазенки, хоть опали уже желтые листья.
         Не испачкает непогода нам платев – а идти туда надо сегодня.
         Пусть здесь ко мне все подбегут; хочу собрать всех вас
         и возле памятника Собесского остановимся все вместе.
         Расскажет нам ветвистый дуб, шумящий уж сто лет,
         как пришел сюда сто лет назад ваш прадед, а мой дед.
         Как присягнул с оружием в руках, с товарищей горстью - ночью,
         что Польшу грудью заслонит, пока не исчезнет вражеская сила.
         На Сольце зарево разгорается, видимое со всех сторон.
         Подхорунжие! На москаля! Победа или гибель!"
         так дуб столетний рассказывает при аккомпанементе молодых деревьев
         в ту ночь святую ноября. – Ты хмаришь, мальчик, бровь!
         В кулак сживаешь маленькие руки, вонзаешь ногти в ладонь...
         Уж чувствуешь, как лязгает штык, как кивер давит висок.
         И следуешь по стопам тех доблестных, за Польшу в бой идешь...
         Да? Так за мужественных твоих прадедов прочти, мальчик: "Отче наш!"


         Тогда, в школе, я не очень-то понимал, что значит зарево на Сольце и кем были подхорунжие. Теперь было иначе.
         В сонном ошеломлении мне казалось, что я бегу в темноте с винтовкой в руках по темной парковой аллее, по обеим сторонам которой росли высокие деревья, с которых уже опали осенние листья, что на мне не испачканный и порванный серый комбинезон, а синий мундир с желтыми отворотами. А на голове вместе полотняной пилотки высокий округлый кивер; и только кокарда с орлом над козырьком была та же самая. Исчезла граница между сном и явью – я не знал, ни где я нахожусь, ни кто и в кого стреляет. Пропало чувство места и чувство времени. Я не знал, стреляет ли это из своих пушек майор Бжоза или сам Бем...
         Я помнил только об одном: я ходил в разведку и должен доложить об этом своему командиру. Поэтому я пытался обдумать суть того, о чем буду докладывать, но слова путались в сонной голове и никоим образом не хотели складываться в разумные предложения.
         Это продолжалось довольно долго, может час, а может и два. Внезапно я почувствовал, что кто-то трясет меня за плечо. Я открыл заспанные глаза и в полумраке увидел лицо наклонившегося надо мной поручика "Казика". Я вскочил на ноги, хотя это было нелегко, и, с трудом встав по стойке "смирно", пытался начать доклад. Однако меня опередил поручик "Казик", спрашивая:
         - Ну, как там, "Махницки"? Как ситуация между мостами, за виадуком? Куда вы дошли?
         - Пан поручик! Докладываю, что.., что не..., мы не перешли через виадук...
         - А почему? Что произошло?
         - Потому что..., потому что как раз..., потому что на Сольце... на Сольце...
         Я никоим образом не мог отвязаться от этого Сольца, но внезапно в моей голове прояснилось, и немного приглушенным, однако взволнованным голосом я произнес слова, которые прозвучали почти как боевой клич:
         - На Сольце... зарево разгорается, видимое со всех сторон – подхорунжие, на москаля!
         - Что-что, что такое? На какого москаля?
         - То есть... вот именно – докладываю, что... что не на москаля, а на немцев...
         - Сейчас, сейчас! Что вы тут, "Махницки", несете? Проснитесь!
         К счастью как раз в этот момент открылась дверь, и вошел сержант "Нюська". И именно к нему обратился поручик "Казик":
         - Что этот "Махницки" за чепуху несет? Что там происходит за этим проклятым виадуком?
         "Нюськa" подробно объяснил командиру, что мы увидели на Сольце и под виадуком. Поручик выслушал, после чего сказал:
         - Капрал-подхорунжий "Махницки"! Утром явитесь для получения дисциплинарного взыскания за ложный рапорт! А теперь спать!
         - Так точно, пан поручик!
         Только теперь я полностью пришел в себя и сообразил, какую отъявленную глупость я совершил. Я сразу же лег на том же месте, что и раньше, возле двери. Однако прежде чем уснуть, я наконец ясно понял, что во всем этом было иллюзией, а что реальностью.
         Третье наступление на Университет началось 2 сентября, уже после падения Старого Мяста, когда командование Армии Крайовой уже считалось с тем, что следующим районом, который немцы атакуют, будет Повислье, потому что немцам в то время было необходимо как можно быстрее оттеснить повстанцев от берега реки.



План 3-го наступления на Университет 2.09.1944

         И поэтому на Повислье старались подготовиться к ожидаемому генеральному немецкому наступлению и предприняли последнюю попытку захватить территорию Университета. Эта попытка тоже не удалась. Наступление началось со стороны улицы Обозной. Правда, некоторые отряды перескочили улицу Обозную и ворвались на территорию Университета со стороны Польского Театра, но им пришлось залечь под сильным немецким огнем, особенно из здания факультета химии с правой стороны, глядя на Обозную. Командующий наступлением капитан "Крыбар" через некоторое время отдал приказ отступать. К сожалению, тогда были довольно значительные потери. В этом наступлении участвовали также наши бронеавтомобили "Кубусь" и "Серый Волк", потому что так был переименован трофейный "Ясь", но из-за какой-то неполадки один из них не приехал вовремя, и вероятно это тоже сыграло свою роль в том, что наступление не удалось.
         Я не принимал участия в последнем наступлении на Университет, потому что в тот день, это было 2 сентября, помагал товарищам со Старого Мяста, которые выходили из канала на углу улиц Варецкой и Нового Свята. Выход был на Новом Святе, но был также боковой выход на Варецкой, очень близко друг от друга. Те солдаты, которые выходили из каналов, больше всего были удивлены тем, что в Средместье на деревьях еще есть листья, что в окнах целые стекла и что улицы чистые, нет развалин, нет стекла. Для них после всего, что они пережили на Старом Мясте, это было нечто невероятное.



Солдаты со Старувки после выхода из канала на улице Варецкой

         Часть этих солдат позже оказалась также на Повислье. Их направили на территорию Музыкальной Консерватории, на Окульник. Оттуда они перешли на улицу Фоксаль, где вместе с нами защищали баррикады на Фоксаль и на Коперника.
         Так что ни одна из трех попыток захватить Университет не удалась. Но пролитая кровь неким образом соединила Варшавский Университет с нашей группировкой. Каждый год мы собираемся также на территории Университета возле таблицы, посвященной солдатам, погибшим во время этих наступлений. Таким образом вместе с представителями университетских властей мы стараемся сохранить эту традицию.
         С Университетом мы связаны также потому, что мы входили в состав Студенческого Легиона. Студенческий Легион был создан в ноябре 1918г., когда Польша обрела независимость. Создали его студенты Варшавского Университета, а также некоторых других высших учебных заведений столицы, Варшавской Политехники, Главной Школы Сельского Хозяйства или Главной Коммерческой Школы. Немало солдатской крови пролил этот полк, сражаясь в 1919г. в боях за границы возрождающегося государства, сражаясь в 1920 году против большевитского нашествия и героически воюя в сентябрьской кампании 1939 г.
         Когда в сентябре 1944 г. организовывался Варшавский Корпус Армии Крайовой, в рамках структур АК был создан 36 полк Студенческого Легиона, командиром которого стал майор "Рог", а командиром 1-го батальона капитан "Крыбар". Таким образом мы стали наследниками наших предшественников, студентов Варшавского Университета первых лет его существования, которые в декабре 1830 г. создали правда не Легион, а Студенческую Гвардию. Эта Гвардия располагалась на территории Университета, и оттуда молодые гвардейцы пошли в бой. Таким образом мы продолжили традиции самого старого варшавского университета.
         Кроме Университета бои шли и на других участках. В самом начале Восстания неудачей завершились попытки захватить плацдармы возле мостов: моста Понятовского и железнодорожного моста окружной линии. В обоих случаях у немцев было огромное преимущество, у них были орудия, гранатометы, а наши атаковали, самое большее, с виновками в руках. И конечно захватить плацдармы не удалось.



Железнодорожный мост – вид с моста Понятовского; немецкая фотография

         3 сентября началось немецкое генеральное наступление на Повислье. Немцы атаковали практически со всех сторон. Дни и ночи напролет стреляла артиллерия, бронепоезд с железнодорожного виадука, канонерская лодка, плавающая по Висле. Танки били снарядами как тараном в старые стены Повислья. Спаренные шестиствольные минометы, которые называли "коровами", стреляли без остановки. Наконец Штукасы регулярно, каждые полчаса, отбрасывали зловещие тени на крыши домов.
         Снаряд за снарядом, бомба за бомбой, наступление за наступлением. Смерть собирала кровавую жатву, не делая различий между армией и мирными жителями. Ни пули, ни осколки не выбирали. Погибали солдаты на боевых постах, отражая бесконечные атаки неприятеля. И погибали мирные жители на улицах, в квартирах, в убежищах. На баррикадах битва продолжалась почти без перерыва.



Горящее Повислье

         Мой взвод вместе с другими взводами 2 роты III Группировки в течение двух суток отражал немецкие атаки с железнодорожного виадука на наши позиции, расположенные вдоль улицы Красного Креста. Было тяжело, с трудом удавалось отразить очередные атаки, главным образом, гранатами. Наконец после тяжелых боев мы получили приказ покинуть нижнюю часть Повислья. Единственная дорога отступления вела через открытую территорию садов сестер святого Казимежа. Немцы постоянно обстреливали территорию из гранатометов и орудий с виадука моста Понятовского, со стороны Национального Музея.
         Почти весь предыдущий день я провел на баррикаде, перекрывающей выход улицы Доброй на площадку перед больницей на Сольце. Несколько раз впрочем нам велели сменить позиции. Тогда я был и в больнице и напротив нее, в недостроенном доме, стоящем возле самого виадука – на другую сторону улицы Красного Креста к этому недостроенному дому можно было пройти только через подземный переход, выкопанный под улицей.
         В эти горячие дни погибло несколько солдат из нашего отряда: "Пекарь", "Совиньски", а также другие. Еще вечером 5 сентября с одним из товарищей, взводным "Нюськой", мы были в развалинах костела Святой Тересы на Тамке, и оттуда пошли в разведку на территорию электростанции – электростанция к тому времени была уже покинута поляками, но еще не занята немцами. Тогда мы зашли довольно далеко, примерно до улицы Радной или даже Лещиньской. Электростанция была разрушена бомбами, и мы должны были осторожно пробираться через развалины. В ту ночь немцев на территории электростанции еще не было.
         На следующий день на рассвете 6 сентября я еще раз был в развалинах костела с одним из моих товарищей, Тадеушем Тшебятовским "Лонгинусом"; впрочем, после войны он много лет был органистом в этом же костеле Святой Тересы. Видимо, мы были последними польскими солдатами, которые покинули эти развалины в соответствии с приказом незадолго до того, как на Тамку ворвались немцы.
         6 сентября мы получили приказ покинуть Нижнее Повислье. Мы прошли через сады заведения Святого Казимежа сестер Шариток, потому что Тамка уже частично была в руках немцев. Эти сады находились с южной, то есть правой, стороны Тамки, между Тамкой и железнодорожным виадуком, примерно там, где в настоящее время находится станция метро "Повислье".
         Мы шли через эти сады под почти непрекращающимся огнем немецких орудий, гранатометов и пулеметов с железнодорожного виадука – было много раненых, наверняка были и погибшие, разные отряды перемешались, однако ни суматохи, ни паники не было, несмотря на то, что спустя годы говорили и даже писали некоторые историки. Через эти сады мы дошли до улицы Щиглей. Когда мы вошли на Щиглю, как раз начался обстрел домов по обе стороны улицы из так называемых "коров" – это были шестиствольные минометы. Дома с двух сторон улицы горели, подожженные снарядами из минометов. Мы двигались серединой улицы, и нам как-то удалось выбраться из этого ада. В нашем взводе не было потерь. Мы дошли до улицы Коперника, а оттуда на улицу Перацкого. Тогда так называлась улица Фоксаль.
         В конце улицы Фоксаль есть особняк, в котором теперь находится Общество польских архитекторов, это особняк Замойских, а во время Восстания там находился пост "Жаба"; за особняком есть невысокая стена, которая отделяет территорию от крутого откоса. Там, на откосе, в течение нескольких часов мы отражали немецкие атаки. Аръергардом, отрядами, которые должны были отступать последними, командовал поручик "Леонович", и он организовал оборону на этом откосе.
         Поскольку оружия было мало, он велел нам стрелять только по очереди, чтобы создавалось впечатление, что стреляют пулеметы, а у нас там был только один тяжелый пулемет. Уже во второй половине дня нам пришлось отступать оттуда, потому что немцы двигались вдоль улицы Коперника со стороны Тамки и дошли почти до Фоксаль, так что они могли нас там полностью отрезать и уничтожить.
         В конце Фоксаль, но не в особняке, а справа, если смотреть в направлении Вислы, был повстанческий госпиталь, который горел. Раненые прыгали со второго этажа, из окон этого горящего здания, некоторые лежали на земле на носилках или даже на мостовой или на траве. Я видел это собственными глазами и никогда этой картины не забуду, потому что мы несколько раз пробегали к стене, которая отделяла эту территорию от откоса, и назад.
         Особенно хорошо я запомнил лицо одного из лежащих на земле раненых ребят, который слабым голосом просил: "Ребята, добейте!". Нескольких из этих раненых мы перенесли к ближайшим воротам, но нам пришлось снова возвращаться на наши прежние позиции.
         Потом нам пришлось оттуда отступать из-за угрозы немецкого наступления, которое шло вдоль Коперника со стороны Тамки и Ординацкой.
         Я принимал участие в боях на Повислье до 6 сентября. Как я ранее упоминал, немецкое наступление на Повислье началось 3 сентября. Здесь я должен сослаться на данные некоторых историков, в том числе пана Коморовского, военного историка, который написал книгу "Операция Буря".
         В ней можно прочитать, что немцы 6 сентября начали наступление на Повислье, которое в тот же день закончилось их победой. Я пытался с ним спорить.
         Он сказал мне, что у него есть немецкие документы, в которых приказано 6 сентября начать наступление на "Weichsel Viertel". Но "Weichsel Viertel" в немецкой терминологии это не то Повислье, на котором мы были, а бывший немецкий жилой район на Чернякове. И действительно, после падения Повислья началась немецкая атака на Чернякув. 6 сентября, после нашего трехдневного сопротивления, закончились бои на Повислье.
         Наш взвод получил приказ занять позиции на баррикаде на Фоксаль, возле улицы Коперника, примерно в том месте, где находился Камерный Театр. Тогда на этой баррикаде я встретился с подхорунжим "Наленчем", который пришел со Старого Мяста три дня назад и оказался на Повислье. Вместе с ним мы защищали эту баррикаду в течение нескольких часов. Вместе с нами были ребята, одетые в "пантерки", которые пришли каналами со Старого Мяста.
         Только после войны я узнал, что командовал ими капрал подхорунжий "Наленч", будущий генерал Станислав Наленч-Коморницки, канцлер Капитула Ордена Виртути Милитари, который погиб в авиакатастрофе под Смоленском.



генерал Станислав Наленч-Коморницки и Януш Пашиньски спустя годы

         Немцы обстреливали нас из этого особняка в конце улицы. Позже, уже в сумерки, нам велели перейти на другую сторону Нового Свята. Сильный обстрел из здания Банка Народного Хозяйства, где теперь находится Польское агентство печати, постоянно разрушал баррикаду, пересекающую Новый Свят.
         Наши жандармы, охранявшие переход, велели каждому взять в руку кирпич и, проползая, бросить его на баррикаду, чтобы таким способом хоть немного повысить ее. Уже вечером мы перешли на другую сторону Нового Свята, в так называемое тогда "Северное Средместье", и оказались на улице Шпитальной.
         Нас разместили в доме, выходящим с одной стороны на Шпитальную, а с другой на улицу Згода. Дом на углу Хмельной, Шпитальной и Згода, в котором до войны была кондитерская "Швейцарская", а теперь ресторан "Сфинкс", был разрушен уже в 1939 году, там остались только низкие одноэтажные развалины, куда мы ходили "по нужде". Только следующий дом стоял целый, именно тот, где были наши квартиры. Этот высокий дом стоит там до сих пор. Со стороны улицы Згода на первом этаже был ресторан "Салис", и в этом ресторане мы находились несколько дней. Впрочем, там до сих пор есть какой-то ресторан, как раз в том самом месте, а в 1980 году там располагалась "Солидарность".
         Когда мы пришли в Средместье, оказалось, что отряд "Казика" насчитывает не больше двух десятков человек. Часть осталась с гражданским населением на Повислье, главным образом те, у кого были там семьи и которых наш командир по их просьбе освободил от службы. Часть погибла, другие были ранены, отстали во время трагического отступления или попали в плен к немцам.
         На следующее утро, 7 сентября, мы перешли на другую сторону Иерусалимских Аллей. Переход через Аллеи находился под постоянным обстрелом, как со стороны Центрального Вокзала, то есть со стороны Маршалковской, так и с Нового Свята, с занятого немцами здания БНХ. Определенныйучасток этого перехода надо было пробежать под обстрелом. Через несколько часов мы были по другой стороне Иерусалимских Аллей, в южной части Средместья, это был краткий отдых после драматических испытаний предыдущего дня.
         Потом мы вернулись на Шпитальную. Вскоре после нашего возвращения к нам прибежал один из ребят, подхорунжий "Тедди", я помню, что он ходил в довоенной польской конфедератке. Он крикнул, чтобы те, у кого есть оружие, как можно быстрее пошли с ним на главную почту на площади Наполеона, потому что немцы как раз атакуют почту со стороны Нового Свята, и нужна немедленная помощь.
         Мы вызвались вдвоем с сержантом "Нюськой" и побежали на улицу Варецкую. Там, вдоль Варецкой, шло немецкое наступление, и тогда я принял участие в самом ожесточенном и упорном бою из всех, в которых я побывал во время Восстания. Мы стреляли по атакующим немцам с расстояния иногда только пары десятков метров, среди пыли, дыма, грохота и огня взрывающихся гранат.
         Когда немцы атаковали на улице Варецкой, доходило до боев почти врукопашную. Был такой случай, когда немцы выскочили во двор какого-то дома, а с другой стороны были наши позиции. Мы бросали гранаты, немцы тоже бросали гранаты. Стрельба, трудно что-либо увидеть. Лежавший возле меня Станислав Копф, псевдоним "Художник", крикнул мне: "Ну стреляй, стреляй". Я позже сказал ему: "В училище меня научили, что стрелять можно только в двух случаях: или когда хочешь создать огневую завесу, тогда стреляешь наугад, или по ясно видимым целям". Тогда я хотел стрелять вторым способом, по явно видимым целям, но поскольку было много дыма, пыли и огня, я не мог отчетливо рассмотреть эти цели и поэтому не стрелял.
         Мы принимали участие в обороне Главной Почты, в боях за кафе "Латона". Это было летнее кафе Бликле. У Бликле на Новом Святе было свое помещение, а летом он открывал кафе в переходе между улицей Гурского и Новым Святом. Улица Гурского была тупиковая, не было выхода на Новый Свят.
         Мы защищали участок с западной стороны Нового Свята от Свентокшиской до Хмельной, главным образом окрестности Варецкой и Гурского. Наши квартиры были в доме на Шпитальной, этот дом стоит до сих пор, с одной стороны он выходит на Згода, с другой на Шпитальную. Тогда мы проводили сутки на квартире, сутки на передовой.



Солдаты из взвода капитана "Казика" на патрулировании; второй справа Януш Пашиньски, псевдоним "Махницки"

         Служба на позициях была организована таким образом, что на позиции мы проводили час, а может два, точно уже не помню, позже приходила смена, тоже на час, а мы уходили в "тыл" на отдых, а через час снова возвращались на свои позиции. Этот "тыл" был либо в том же самом доме, что и наши боевые позиции, либо в соседнем. И так продолжалось целые сутки. А после такой суточной службы мы снова возвращались на отдых, уже на сутки, на наши квартиры на Шпитальной. Сначала мы располагались в ресторане "Салис", выходящем на улицу Згода, потом в квартирах на этаже этого дома, уже не помню, кажется, на третьем. Спали мы конечно в одежде, на полу. У нашего командира капитана "Казик" была кровать, на которой он спал по очереди с другим офицером, поручиком "Ромой".
         Почти все защитники почты были тогда ранены. Я также был ранен, правда, не слишком серьезно, возле боковых ворот почты, выходящих на улицу Варецкую. Это произошло вечером 8 сентября.



улица Варецкая возле Главной Почты; здесь Януш Пашиньски был ранен

         Собственно говоря, это была только контузия в ногу. Прямо надо мной в стену ударил снаряд из гранатомета, все осколки срикошетили от стены, а на меня упал только хвост этого снаряда. Он разорвал мне брюки и ранил ногу. Я был в шоке, потому что на меня упало много обломков, я получил каким-то твердым обломком по голове, а я был без шлема, в глазах было полно пыли, и я с трудом соображал, что произошло. Кажется, я даже на какое-то время потерял сознание.
         Только через минуту я почувствовал, что в сапоге мокро. Я заметил, что все было в крови, и тогда потерял сознание, видимо, больше от страха, чем от боли. Один из товарищей стащил меня с этой позиции и отвел в госпиталь, а точнее на перевязочный пункт. Там меня перевязали и сделали противостолбнячную прививку. На следующий день я мог почти нормально ходить, правда, немного прихрамывая, и вернулся на передовую.
         Ночью мы иногда ходили в разведку. Как-то раз мы с сержантом "Нюськой" отошли довольно далеко от улицы Свентокшиской, между улицами Мазовецкой и Чацкого, несмотря на то, что восточная сторона Мазовецкой вплоть до площади Наполеона тогда уже была занята немцами. Мы дошли почти до улицы Траугутта, но нигде не встретили немцев. Мы только задержали какого-то подозрительного штатского, который крутился в развалинах, и передали его нашим жандармам.
         Позднее мы занимали главным образом позиции в конце, точнее в начале улицы Гурского. Там была школа Гурского и проходной двор с воротами, выходящими на Новый Свят. В этом дворе находилась кондитерская "Латона".
         Как-то раз после того, как нас сменили, несколько солдат из нашего взвода, а среди них и мой друг капрал "Лонгинус", Тадеуш Тшебятовски, оказались в какой-то наполовину разрушенной квартире, где было пианино.
         Тадеуш до Восстания ходил в музыкальную школу и умел хорошо играть. Он сел за пианино и начал играть какую-то мелодию. Внезапно в комнату вбежал один из офицеров III группировки, поручик "Янецки" с пистолетом в руке, крича:
         "Кто здесь играет?! Немцы в пятидесяти метрах от нас, а вы тут играете! Обнаруживаете наши позиции! Кто здесь играл? Застрелю сукинсына!"
         Стало тихо, Тадеуш спрятался за пианино. И тогда вперед вышел я:
         "Пан поручик, докладываю, что... "
         "Ты играл?"
         "Нет, пан поручик, но докладываю, что говорят не сукинсына, а сукина сына".
         "А! Как говорят, так говорят, но я буду стрелять!".
         Но к счастью до стрельбы не дошло.

         Жизнь гражданского населения была очень тяжелой. Им приходилось переходить с места на место, ища новые места, которые казались им более безопасными. В Средместье по сравнению с Повисльем были большие проблемы и трудности, например, с водой. Один колодец, который действовал в этом районе, находился в подвале кинотеатра "Палладиум" на Злотой. Кажется, на глубине трех этажей под землей располагался также штаб командующего Восстанием, генерала "Монтера". Там были убежища и колодец. Там находилось огромное колесо, которое вращали немецкие военнопленные. Кажется, оно одновременно качало воду и вырабатывало электричество, потому что в сентябре после разрушения электростанции в Варшаве не было электричества. Распределение было таково: несколько часов воду получала армия и несколько часов гражданское население. Оттуда мы носили воду в ведрах на наши квартиры, и можно было умыться, а также приготовить суп "плюй".
         Плохо также было с гигиеной, главным образом из-за отсутствия воды. В Варшаве у меня еще не было вшей, но когда мы пошли в плен, то в лагере вши были кажется у всех. В сентябре настроение было подавленное, потому что стало ясно, что целей Восстания достичь не удастся. Кроме того, начался голод. Мы ходили за ячменем на пивоваренный завод Хабербуша, где-то в окрестностях улицы Желязной, и в мешках приносили оттуда этот ячмень. Из ячменя готовили суп, а называли его "суп-плюй", потому что ячмень был с шелухой. Я несколько раз ходил туда. Мы приносили на спине тяжелые, наверно двадцатикилограммовые мешки. Лично для меня кошмаром был переход через улицу Маршалковскую. Невозможно было пройти поверху, потому что был обстрел со стороны Саксонского Сада. Там был туннель, выкопанный под улицей, но очень низкий. К тому же в некоторых местах были какие-то трубы, так что приходилось почти ползти. Каждй раз, когда я там проходил, я ударялся головой об эти трубы. Позже в эти экспедиции я ходил уже в шлеме, чтобы хоть как-то защищать голову от контузии.
         18 сентября был крупный налет американских суперкрепостей, которые сбросили нам на парашютах снаряжение. Сначала мы думали, что это десант, что это приземляется наша парашютная бригада. Позже оказалось, что это контейнеры. Большинство этих контейнеров попало в руки немцев, потому что их сбрасывали с большой высоты, наверное, с двух километров. А территория, которую еще занимали повстанцы, во второй половине сентября была очень ограниченной.
         Позже были еще советские сбросы с низко летящих кукурузников, таких бипланных самолетов, которые медленно летали и при этом громко тарахтели. Они сбрасывали снаряжение без парашютов, и все разбивалось. Я видел, как бочка с каким-то жиром разбилась о стену, но довольно высоко, и этот жир стекал по стене. Люди подходили с посудой, с ложками, некоторые слизывали его прямо со стены.
         Было также немного оружия, но оружие тоже повреждалось, когда, например, без парашюта сбрасывали мешок или ящик с советским противотанковым ружьем. Кроме того, боеприпасы не подходили к оружию, которое у нас было. Другое дело, что к концу Восстания вооружение у нас было гораздо лучше, чем в начале, частично благодаря именно сбросам, но и благодаря трофейному оружию. Но смысла в дальнейшем сопротивлении не было. И таким образом мы дожили до капитуляции.

         Помню последний день Восстания. Уже пали Мокотув и Жолибож, в наших руках осталось только Средместье. Было объявлено о перемирии, а на следующий день пришло известие о капитуляции. Наша рота собралась вечером в последний раз. Мы построились в две шеренги в каком-то зале на Шпитальной, я стоял во втором ряду возле стены. Нам сообщили обо всех условиях капитуляции, о том, что мы идем в плен к Вермахту, что ни гестапо, ни СС не будут вмешиваться.
         Потом выступил наш командир роты, капитан "Конрад Невядомски". Он поблагодарил нас за верную службу, за все усилия, почтил памыть наших погибших товарищей. Он также напомнил, что мы пережили вместе очень тяжелый день 6 сентября на Повислье. Наконец он призвал нас, чтобы мы в плену относились друг к другу по-товарищески и по-братски, избегая ссор и споров.
         Не все, что он говорил, доходило до меня. Меня охватило какое-то гнетущее настроение. В голову приходили разные черные мысли. Неизвестно было, что нас ждет в плену, сдержат ли немцы слово. Мне казалось, что все вокруг рушится и заканчивается. Тоска сжала сердце при мысли о том, что таким трагическим образом завершилось наше святое дело, что не осталось ничего от тех надежд, которыми мы жили в течение всей оккупации, все пять лет. Все то, чего мы ждали и к чему все это время готовились...
         И для чего все это было – эти усилия, эти страдания, эти жертвы? Какая от этого польза, если мы снова окажемся в руках немцев? Что будет с Польшей? Что будет с нами? Не лучше ли застрелиться – теперь, пока у меня еще есть оружие? Я чувствовал, что дрожу, в глазах появились слезы. Словно желая проверить, есть ли у меня за поясом мой пистолет, мой "ствол", я потянулся за ним дрожащей рукой. В этот момент я почувствовал на своей руке чью-то ладонь. Это был стоявший возле меня подхорунжий "Дашевски" – Янек Штуммер, мой товарищ еще из Конфедерации Народа. Он посмотрел мне в глаза и прошептал только одно слово: "Нет!". Видимо, он подумал, что я хочу покончить с собой, были такие случаи, когда люди стрелялись. А когда капитан "Конрад" закончил свою речь, и раздался приказ "Разойтись!", я подошел к "Дашевскому" и тоже сказал ему только одно слово: "Спасибо".
         Сражение закончилось. В течение многих месяцев, когда я находился в Германии, и какое-то время после возвращения в страну меня преследовал запах Восстания. Полагаю, что это был просто запах гари и раскаленных горящих стен, но это был очень характерный запах.


Януш Пашиньски

обработка:Мацей Янашек-Сейдлиц

перевод: Катерина Харитонова



      Януш Пашиньски,
род. 07.11.1924 во Влоцлавке
капрал подхорунжий, солдат Армии Крайовой
псевдоним "Махницки"
2 рота, III Группировка "Конрад"
Боевая Группа "Крыбар"




Copyright © 2015 SPPW1944. All rights reserved.