Свидетельства очевидцев Восстания

Воспоминания харцера Серых Шеренг






Тадеуш Ярош,
род. 24.06.1929 во Львове
харцер Серых Шеренг
псевдоним "Топач"
связной-вожатый отряда почтальонов
Харцерской Полевой Почты



Лето 1944 - Восстание

         Где-то в середине июля 1944 г. моя дружина стала личной дружиной старшего инструктора "Гоздаля", который был назначен на должность начальника Вспомогательной Службы Варшавской Хоронгви Серых Шеренг. С этого времени мы несли службу в его помещении, то есть в квартире на Повислье, на ул. Тамка. Дежурство ежедневно длилось примерно по 15 часов, с раннего утра до часа перед комендантским часом, чтобы ребята на ночь могли вернуться домой. Службу каждый день нес другой патруль (звено), так что каждому харцеру дежурство выпадало каждый третий день. Я находился там ежедневно. Однажды, услышав условленный стук, я открыл входную дверь и с удивлением увидел, что там стоят два моих товарища по комплетам гимназии им. Сташица, близнецы "Яцек" и "Пляцек", то есть Зигмунт и Юзек Пшевлоцкие. На их лицах я также заметил удивление, но они назвали условленный пароль, и оказалось, что они пришли к "Куропатке" доложить о прибытии своей дружины, то есть 16 ВХД им. Завиши Черного, которая до войны существовала в гимназии Сташица.
         Раньше как они, так и я только догадывались, что участвуем в конспирации, но не предполагали, что наши пути могут пересечься на этом поприще. Оказалось, что 16-я дружина, которая с начала войны действовала в качестве независимой дружины, связанной с НВО, весной 1944 вошла с состав Серых Шеренг как "Сулима" в Блоке "Пороховой склад" (Охота).
         Примерно 22 июля "Гоздаль" приказал, чтобы все ребята – включая меня – ночевали на левом берегу Вислы, в Средместье, у родных или товарищей, потому что многие харцеры из моей дружины жили по другую сторону Вислы, на Праге или Саксонской Кемпе. Они могли быть отрезаны от дружины и места концентрации в случае, если бы немцы заблокировали мосты. Естественно, часть ребят, которым родители не позволили ночевать вне дома, "отсеялась". Я жил на Саксонской Кемпе и кажется с 24 июля только забегал домой, чтобы переодеться, так же как и мой старший брат. Я ночевал у родственников или у моих ребят, каждый день в другом месте. Наши родители, сами принимавшие участие в конспирации, были более снисходительны. Они понимали, что так надо.
         За несколько дней до начала Восстания квартира "Гоздаля" была перенесена на ул. Брацкую 5, во флигеле, на втором этаже, в помещение какой-то конторы, в то время практически пустой. Кроме моих ребят здесь также должны были находиться связные от отдельных районов (Блоков), однако на практике этого не было. "Гоздаль" посылал ребят, и меня также, к начальникам Блоков и в другие места, информируя о смене актуального места расположения, устанавливая принципы связи и прочие вопросы. Так что 30 или 31 июля я весь день ездил по городу на велосипеде "Гоздаля", а поскольку шел сильный дождь, моя одежда была насквозь мокрой, а особенно испачканы были брюки. На квартире тогда было несколько ребят из моей дружины, а также другие люди из Блока "Редут" с Воли.

         О дате начала Восстания никто из нас, включая "Гоздаля", еще ничего не знал. Поэтому 1 августа в первую половину дня я получил от "Гоздаля" разрешение пойти домой, помыться и переодеться, а также немного подкрепиться. Когда около 13.00 я добрался домой на Саксонскую Кемпу, то застал отца, который прятал за ремень пистолет. Он удивленно посмотрел на меня и сказал: "А ты что тут делаешь, ведь через пару часов начинаем!" (Отец тогда был заместителем командира одной из группировок АК на Праге). Он обнял меня и сестру, попрощался с мамой и вышел.
         Так что, быстро переодевшись, я что-то съел стоя, попрощался с матерью и младшей сестрой и побежал назад в Средместье. Когда я уже выбегал из дома, мама вышла на балкон и крикнула: "Тадюню, а когда ты снова придешь?", я ответил: "После войны, мамочка, увидимся после войны". Так и произошло.
         На Брацкую я добрался по мосту, почти в три часа; вскоре пришел связной из "Пасеки" с официальным сообщением о времени начала Восстания. До сих пор я помню небольшой листок, который "Куропатка" пробежал глазами, прочитал и показал нам. Там было написано: "В" - 17.00, 1 августа". Он решил как можно быстрее передать эту информацию начальникам отдельных Блоков. Поэтому поочередно выходили связные: "Заглоба" в "Базилику" на Прагу, "Зютек" в "Цитадель" на Жолибож, "Лонгин" к начальнику Хоронгви на Барской на Охоте, "Малец" на Мокотув в "Радиостанцию", "Пончик" в "Сулиму-Пороховой склад" на ул. Ноаковского, a "Бамбо" в "Редут" на Волю.
         Не все тогда добрались до мест назначения; некоторые вернулись гораздо позднее, а другие, как например, "Заглоба" пропали бесследно. После неудавшихся попыток одних "Гоздаль" отправлял следующих. На Жолибож, наконец, добрались "Лонгин" и "Пончик", которые после многочисленных приключений вернулись к нам по отдельности, разными путями. "Лонгин" только через несколько дней, а "Пончик" примерно через две недели.

         Вскоре после начала Восстания, еще до 18-ти часов, я как раз стоял возле баррикады, которую строили на улице Брацкой, как раз за перекрестком с Новогродской. Глядя в северном направлении, в перспективе я видел характерное, в то время самое высокое в Варшаве здание общества "Прудентиаль" на площади Наполеона, угол улицы Свентокшиской, обычно называемое "небоскребом". И вот на находившейся на самом его верху стальной башенке я заметил развевающийся на ветру бело-красный флаг. После пяти лет оккупации, когда эти цвета нельзя было публично показывать и видеть, в самой высокой точке тогдашней Варшавы – словно насмехаясь над оккупантами – развевался бело-красный флаг, это означало, что "небоскреб" был захвачен. Такие минуты не забываются!
         2 августа, ранним утром, а точнее еще ночью меня разбудил "Гоздаль" и отправил на Повислье, на Тамку, на прежнюю квартиру забрать какие-то документы, ремень, пилотку и другие вещи, спрятанные в тайнике в полу. Он объяснил мне, как найти и открыть тайник и также дал ключи от входной двери.
         Наша квартира на ул. Брацкой 5, на углу ул. Новогродской находилась как раз возле последней польской баррикады и в нескольких десятках метров от Иерусалимских Аллей, которые были нейтральной полосой, находившейся под постоянным немецким обстрелом с Банка Народного Хозяйства с одной стороны и с "Живца" с другой. Несмотря на это, мне удалось перебежать их без особых проблем, потому что со стороны Праги по Аллеям с грохотом двигалась колонна танков, что привлекло внимание занимавших БНХ немецких солдат. Однако, пробегая, я видел лежавшие на улице трупы повстанцев, вероятно погибших вечером во время атаки на немецкий клуб в Аллеях, vis a vis улицы Кручей. Под немецкий обстрел я попал, только когда перебегал через Новый Свят при пересечении с улицой Хмельной в направлении Фоксаль.
         В этот момент я должен вспомнить об определенном событии, которое произошло именно тогда. Так вот, быстро идя по улице Хмельной, я разминулся с идущей также быстро в противоположном направлении группкой из нескольких повстанцев с повязками и оружием в руках. У них были автоматы и так называемые "сидолювки" (гранаты повстанческой продукции). Мы поприветствовали друг друга. Моя повязка тогда была не на руке, а в кармане, ведь еще не весь город был в наших руках. Но на улице кроме них и меня больше никого не было. Кстати сказать, видимо это они несколько минут спустя на стыке Хмельной и Шпитальной одержали победу в бою с немецким танком, который, когда я уже возвращался с Повислья, горел посередине мостовой улицы Шпитальной.
         Перед тем, как пересечь Новый Свят, я решил в последней арке на углу Хмельной разузнать о ситуации касательно дальнейшего пути. И вот, войдя в арку, я внезапно увидел пана, который жил на Саксонской Кемпе в том же доме, что и я, только двумя этажами выше. Начало восстания застало его, когда он возвращался с работы домой, вот он и остался в этой арке. Он узнал меня. Не успел я еще ни о чем спросить, как он сказал: "Тадю, а ты что тут делаешь? Мама сильно сердилась бы, если бы узнала, что ты так бегаешь". Что было делать, не мог же я ему объяснить, что иду с приказом, куда и зачем. Поэтому я ответил ему коротко: "Мама знает" и, не узнав ничего о ситуации в окрестностях, повернулся и быстро вышел из арки. Я подошел к самому углу Нового Свята и, желая как-то сориентироваться в ситуации, начал осторожно выглядывать из-за угла здания. На проезжей части улицы Новый Свят в поле зрения не было никого и ничего. Поэтому я выглянул еще раз и решил, что надо бежать.
         Однако этот перекресток был виден как на ладони с верхних этажей Банка Народного Хозяйства, поэтому едва я сделал несколько шагов, отттуда раздались выстрелы из пулемета. Я действительно испугался и вместо того, чтобы бежать вперед, описал дугу и вбежал назад на улицу Хмельну, оказавшись на ее противоположном тротуаре. Возможно, что именно это меня спасло, потому что немец послал очередь вперед, туда, куда я должен был бежать. Впрочем, может он думал, что попал в меня. Но мне было стыдно, что я так испугался. Возвращаться в арку я не хотел, понимая, что тот знакомый мужчина теперь бы мне наговорил. Он видел, в какую сторону я пошел и слышал выстрелы. Что было делать? Я знал, что должен идти дальше, постоял минуту, подумал, перекрестился и побежал. Прежде чем начали стрелять, я пробежал уже половину мостовой. Получилось. Это было мое настоящее боевое крещение. Дальше уже было проще. Сначала я шел по ничьей земле, потому что ворота везде были заперты, и ни наших солдат, ни немецких, вплоть до Тамки я никого не встретил. Я дошел до знакомого дома, вошел внутрь. Поднялся по лестнице и дошел до квартиры. Открыл ключом дверь.
         Тихо, пусто, я нашел тайник в полу, открыл его и достал все, что должен был забрать. Закрыл тайник и уже собирался выходить, но еще раз выглянул в окно в южном направлении.
         В отдалении, за садами монастыря и больницы Красного Креста был виден высокий виадук окружной железной дороги, а на нем – так мне по крайней мере казалось – маленькие фигурки немецких солдат. Я не мог им ничего сделать, они были слишком далеко, к тому же у меня ведь не было никакого оружия. Тогда я не знал, что из-за обстрела с этого виадука пару часов назад, недалеко на Сольце, перебегая улицу, погиб мой тогдашний начальник Блока – старший инструктор "Юр" (Зигмунт Котас). Я запер квартиру и, не замеченный никем из жильцов этого дома, отправился в обратный путь.
         Спустя добрых пару часов мне удалось, второй раз засчитав эти два чертовых прыжка через улицу, счастливо вернуться на квартиру на Брацкую. Там я застал ксендза, капеллана с Праги, которого вместе с другими штатскими посадили на немецкие танки и использовали как прикрытие перед атакой повстанцев. Быть может, это были те танки, шум которых дал мне возможность в первый раз пересечь Аллеи. Ксендз, однако, смог спрыгнуть с танка возле баррикады и счастливо оказался на нашей стороне.
         Ксендз, энергично взявшись за работу, собрал всех присутствующих в самой большой комнате, где после короткой молитвы и минуты сосредоточенности уделил нам "absolutio in articulo mortis" (отпущение грехов перед лицом смерти), а также причастил нас, и только тогда, несмотря на то, что я уже успел испытать это удовольствие – то, что в меня стреляли – я понял, что это действительно не шутки.

         Тем временем в квартире на Брацкой становилось все многолюднее. Появились и другие харцеры, вожатые из "Завиши": "Черный Петр" - вожатый "Карпат", "Раковски", "Тедик", "Тека", "Стасек" из "ЛО", также "Харламп".
         В тот вечер началось немецкое наступление, которое должно было оттеснить повстанцев от Иерусалимских Аллей. В его отражении принимал активное участие наш "Гоздаль". На нашей баррикаде по-прежнему развевался бело-красный флаг.
         "Гоздаль" всеми способами старался установить связь с командованием АК и с "Пасекой", которые находились по другую сторону Иерусалимских Аллей; уже тогда зарождалась идея организации Полевой Почты и использования каналов для установления связи между отделенными друг от друга районами города.
         С целью разведать ситуацию нас рассылали в разные стороны, не только днем, но и поздним вечером или даже ночью. На занятой повстанцами территории во многих местах стояли посты, были пароли, которые меняли каждые 24 часа. Так что со временем у нас были проблемы, потому что когда мы куда-то выходили, нам сообщали пароль, действующий в данный момент, а когда возвращались, пароль был уже другой. Поэтому не раз надо было этот пароль добывать с помощью уловки, то есть, оставаясь в укрытии, подслушать его; но надо сказать, что здесь не обходилось без дополнительных эмоций.
         Узнав 3-го или 4-го августа, что где-то на Кручей находится повстанческая радиостанция, "Гоздаль" послал меня найти ее и отправить какое-то сообщение. Когда я начал интересоваться этой радиостанцией, меня куда-то заперли. Не помогла повязка на руке с надписью "Мафекинг", удостоверений у нас тогда еще не было. Мне учинили допрос. После нескольких часов следствия я видимо возбудил доверие, потому что меня проверили и отвели к радиостанции, которая тогда находилась на чердаке здания мастерских во дворе дома на ул. Кручей 11. Через некоторое время мне передали какой-то ответ для "Гоздаля". Я не знал содержания этого сообщения, но знаю, что когда вернулся на Брацкую, он был очень доволен и похвалил меня на вечерней поверке.
         На следующую ночь, тихонько, без обуви, в носках, небольшой группой вместе с "Гоздалем", мы перешли возле перекрестка с ул. Кручей на другую сторону Иерусалимских Аллей, потом дальше на Свентокшискую в Главную Квартиру. Там сразу же на следующее утро мы начали организовывать Харцерскую Полевую Почту.




Возле почтового ящика на баррикаде на ул. Свентокшиской, август 1944 г. (первый справа я - "Топач" – Тадеуш Ярош)


         "Гоздаль" приказом Коменданта Округа АК "Монтера" был официально назначен ее начальником.

         Здесь я должен вспомнить об эпизоде, который тогда был для меня приятным переживанием.
         Однажды, когда я был на Свентокшиской 28, на нашей квартире, ко мне подбежал один из моих товарищей - "Лонгин" и говорит: "Тадеуш, на посту возле бокового входа на территорию Главной Почты со стороны Свентокшиской vis a vis ул. Чацкого стоит твой брат Владек..."
         Я не видел его больше двух недель, так что сразу же побежал туда. Оказалось, что на посту стоит кто-то другой, но когда я спросил про подхорунжего Владека (его псевдоним - "Вальтер" - я тогда еще не знал), меня направили внутрь, где была их квартира. Мы обнялись, поцеловались и немного поговорили, с тех пор мы уже знали, где искать друг друга. Владек был в так называемом "Специальном отряде Юлиуш", рота "Гражина", батальон "Густав-Харнась". Они принимали участие, в том числе в захвате Главной Почты, потом Дворца Сташица, Комендатуры Полиции на Краковском Предместье и костела Святого Креста.

         В подвалах захваченного здания Главной Почты на пл. Наполеона мы нашли изъятые из обращения еще довоенные, маленькие красные почтовые ящики с польским орлом. Было их немного, наверняка меньше 10. Дополнительно пометив их зеленой харцерской лилией на груди орла, которую я имел удовольствие рисовать лично, мы разместили их в разных точках занятой повстанцами территории. "Гоздаль" разрывался на части, организуя принципы приема и доставки почты, а также форму цензуры. Территорию мы разделили на районы, управились с изготовлением печатей и начали ежедневное почтовое обслуживание.
         Действовали правила относительно объема писем (в принципе 25 слов) и содержания. Все письма подлегали цензуре, которой, как правило, занимались старшие. Нельзя было сообщать названия частей, их размещение и численность. В мои обязанности входила как раз доставка в цензуру (на ул. Ясную) собранных в течение дня писем и получение их рано утром уже после проверки, что подтверждали соответствующие печати. Я приносил их на Свентокшискую в здание Почты, где после сортировки их забирали ребята из моей дружины и разносили по городу. Площадь, обслуживаемая нашей дружиной, в тот период была довольно большой и охватывала территорию от Нового Свята вплоть до ул. Товаровой и от Аллеи Сикорского (Иерусалимских) до Крулевской и ее продолжения – Гжибовской. Позже западную часть за ул. Зельной взяла на себя дружина "Антека", квартировавшая на ул. Сенной.




Я веду мою дружину по ул. Ясной (середина августа 1944 г.)


         В наши обязанности в этот период, примерно в середине августа, входило не только обслуживание Харцерской Полевой Почты, но также помощь солдатам в обслуживании наблюдательного пункта на последнем, 17-м этаже "Прудентиаля", то есть самого высокого в то время здания на пл. Наполеона в Варшаве ("небоскреб"), обязанности связных заместителя Представителя правительства в стране, штаб-квартира которого находилась тогда в здании Банка на улице Ясной 6, а также другие виды временных обязанностей, как, например, порядковая служба при регуляции движения мирных жителей, прибывавших в Средместье с захваченной и пацифицируемой немцами Воли, строительство боевых позиций на первой линии и баррикад или же помощь при гашении пожаров, а также откапывании засыпанных.

         С каждой из этих служб связаны разные воспоминания, но особенно мне запомнилось обслуживание наблюдательного пункта в "Прудентиале". Уже сам путь, который надо было преодолеть, чтобы туда попасть по частично разрушенной, заваленной обломками и открытой из-за отсутствия разрушенных снарядами стен лестничной клетке, идя частично на четвереньках, что длилось около 40 минут, давал массу впечатлений. Но когда ты попадал туда, перед тобой был прекрасный вид практически на всю Варшаву и ее окрестности. Видны были пожары, падающие снаряды, рушащиеся дома и самолеты, летящие иногда ниже, чем мы находились.
         Будучи именно там, незадолго до 15 августа, я смотрел в юго-восточном направлении на здания вдоль Нового Свята, на которые в данный момент был направлен обстрел немецкой артиллерии. Это просто фантастический вид, когда можно заметить находящийся в последней фазе полета снаряд, который ударяет в крышу здания, пробивая в ней дыру и разбрасывая фрагменты кровли. Затем, через очень короткое мгновение вся верхняя часть здания поднимается вверх, виден блеск, облака пыли, летящие вверх куски крыши, балок, кирпичей, и только после этого слышен шум, хотя это так недалеко. Однако свет во много раз быстрее звука.
         Спустя минуту я посмотрел немного дальше в том же направлении, за Вислу на Саксонскую Кемпу, где можно было увидеть родной дом. Я размышлял, что происходит с мамой и сестрой, которые там остались. Я не знал, что примерно в это время моего отца, который после завершения восстания на Праге 4-го или 5-го августа вернулся домой, вместе со многими другими мужчинами немцы вытащили из дома и забрали в лагерь, сначала на ул. 11-го ноября (на Праге), потом в Закрочим, и наконец вывезли в Берлин.
         Тогда я не знал, что два или три дня спустя в "Информационном Бюллетене" прочитаю короткую записку-объявление "Владиславу и Тадеушу Ярошам, сражающимся где-то в Средместье, передают привет родители и сестра с Саксонской Кемпы".
         Листок с запиской такого содержания, написанной видимо в те несколько дней, когда отец был снова и еще дома, привез кто-то из наших товарищей, переплывших Вислу, и отдал в редакцию "Информационного Бюллетеня", не видя другой возможности передать его адресатам. Фамилий мы тогда еще не использовали, только псевдонимы.

         Дни бежали быстро, у нас не было ни времени, ни возможности скучать и даже как следует выспаться. Поскольку мы выполняли обязанности связных заместителя представителя правительства в стране, то получили одинаковые черные куртки. Мы также спасали горящие здания на Свентокшиской, в том числе наш "небоскреб", откуда надо было эвакуировать, то есть выносить или выбрасывать целый склад бутылок с зажигательной смесью и где сгорела наша квартира. Мы также работали на строительстве стрелковых позиций в развалинах разрушенного и сожженного здания на передовой, на углу улиц Маршалковской и Крулевской. Лежа там в развалинах и стараясь сложить прикрытие из еще горячих кирпичей, мы должны были двигаться очень осторожно, потому что по другую сторону улицы Крулевской в кустах зеленого еще Саксонского сада были немецкие позиции. Каждое неосторожное движение грозило немедленным обстрелом с той стороны.
         С этого периода сохранилось письмо-записка от меня брату. Это очень специфический экспонат, потому что на нем нет ни полного адреса, ни печатей. Поэтому можно предполагать, что, будучи вожатым, я просто дал его мальчику, идущему с почтой в тот район, и объяснил, где найти брата. Тогда он еще был во Дворце Сташица.




Мое письмо брату


         Мы все больше привыкали и осваивались с нескончаемым артиллерийским обстрелом из так называемой "толстой берты", то есть тяжелого железнодорожного орудия, бомбежками, а также обстрелом из так называемых "коров", то есть шестиствольных минометов (Nebelwerfer), которые обычно стреляли залпами по шесть снарядов. Название "корова", используемое на территории Средместья, или же "шкаф" на территории Старого Мяста происходило от звука, похожего на рев коровы или сильно скрипящего шкафа, который шестикратно раздавался в момент залпа этих снарядов. Вскоре после последнего "рычания" раздавались взрывы падающих снарядов. Были два вида коров – разрушительные и зажигательные, которыми, как правило, немцы стреляли попеременно. Объект разрушался и поджигался. Люди, которые оказались на месте попадания "зажигательной коровы", погибали в муках.

         Во второй половине августа 1944 года мы квартировали в здании школы на ул. Згода, угол Сенкевича, на третьем этаже; обедали мы в столовой на ул. Свентокшиской, угол Ясной (в том месте, где теперь построено новое здание по соседству с бывшим "небоскребом".
         В тот день первая половина дня у меня была свободна, поэтому я отпросился у своего начальника старшего инструктора подпоручика "Гоздаля" (Пшемка Гурецкого) и отправился навестить брата Владислава (капрал подхорунжий "Вальтер"), который уже несколько дней был во Дворце Сташица в батальоне "Харнась". Так удачно сложилось, что у брата в тот день тоже не было службы, и, посмотрев их "владения" и вид на Краковское Предместье и костел св. Креста через выбитое окно, мы могли немного времени провести вместе. Сидя во дворе Дворца в лучах сильно греющего летнего солнца и разговаривая, мы размышляли, что там теперь делает наша семья, оставшаяся по другую сторону Вислы.
         Около полудня пришло время попрощаться. Я шел на обед, потом у меня было дежурство. Незадолго до моего ухода начался обстрел из "коровы". Первые шесть снарядов упали где-то по другую сторону Нового Свята, вторые в окрестностях ул. Коперника. Расположение мест попаданий отдельных залпов было противоположно моему направлению, так что я спокойно пошел к себе. Однако когда через развалины на тылах Дворца я добрался до ул. Ордынацкой и приблизился к переходу возле баррикады через Новый Свят, то снова услышал характерный отзвук, как мы говорили "завод коровы". Я прижался к стене, и в этот момент очередные снаряды упали в развалины между Дворцом и Ордынацкой, где я проходил минуту назад. Как только шум утих, я быстро проскочил возле баррикады через Новый Свят и дальше шел по улице Варецкой, чтобы примерно на полпути к площади Наполеона свернуть вправо и через отверстия, пробитые в стенах частично разрушенного и сожженного доходного дома дойти до ул. Свентокшиской при пересечении с ул. Чацкого.
         Я уже проходил через дыру в последней стене и за небольшой заваленной обломками площадкой видел ул. Свентокшиску и баррикаду на Чацкого, когда снова отозвались "коровы". Я быстро прошел еще пару шагов и, уже сворачивая в Свентокшиску, машинально обернулся. Я услышал грохот, вокруг все стало серым, а облако пыли поднялось над улицей Варецкой, там, где я был буквально минуту назад! Стоявший фрагмент стены сильно уменьшился. Несмотря на то, что я был харцером, я скверно выругался и одновременно подумал, что к счастью эти "коровы" на несколько минут опоздали. Несмотря на это, я был не слишком доволен, потому что направление движения очередных залпов совпадало с направлением моего пути.
         Я быстро пошел по Свентокшиской, пересек возле баррикады улицу Мазовецку, выходившую на площадь Наполеона, и приближался к цели. Независимо от всего происходящего мой желудок чувствовал, что пришло время обеда. Когда я вошел в нашу столовую, мои товарищи уже сидели за столами и ели. Это был еще тот период, когда супы были достаточно густыми, и в них плавала настоящая крупа или макароны. Я получил свою миску супа, который как-то особенно аппетитно пах и дымился, и сел за стол возле забитой большим листом фанеры витрины и спиной к ней, как раз справа от входной двери. Буквально в это же мгновение снова раздался шестикратный рев "коровы", и прежде чем я успел хоть раз зачерпнуть ложкой суп, очень близко раздался ряд очередных взрывов, воздух стал серым, слышен был звон разбивающихся остатков стекол, а большая доска, закрывающая витрину, упала на наши головы. Стол перевернулся, лавка вместе с нами тоже, а несъеденный суп растекался по полу среди обломков и пыли.
         Залп "коровы" на этот раз попал в здание напротив столовой, убив в воротах несколько стоявших там человек. Мы, к счастью, на этот раз не пострадали, разве что набили несколько шишек, но пообедать уже не смогли. Поскольку те, кто начал есть раньше, пострадали меньше всего, то пословица "кто поздно приходит, сам себе вредит" сработала на практике, а мы шутили, что наш суп съела "корова".
         Наглядным доказательством преследования нас "коровами" был факт, что несколько дней спустя здание нашей тогдашней квартиры на ул. Згода, угол Сенкевича было частично уничтожено разрушительными "коровами", а затем подожжено "коровами" зажигательными, а нам пришлось искать себе новое помещение.

         Несмотря на эти разнообразные и незначительные проблемы, в то же время мы ежедневно и даже ежеминутно бывали на волосок от смерти. Примерно в это время мы похоронили одного из наших начальников, руководителя "Пасеки" старшего инструктора "Яцека" (Эдварда Зюрна), потеряли мы также одного из наших ребят, псевдоним "Сьлюсарски", который пошел в увольнительную домой и уже не вернулся (50 лет спустя я узнал, что он погиб). Несмотря на это, а возможно именно поэтому наши непосредственные командиры, и прежде всего "Гоздаль" неутомимо поддерживали наше настроение. Устраивались собрания, в том числе одно из них 15 августа в подвалах "Прудентиаля" в зале неработавшего ресторана, во время которых мы пели харцерские песни, слушали рассказы и приносили присягу.
         Впрочем, пели мы не только на этих собраниях, но иногда и вечерами на квартире, которая во всех очередных местах находилась на верхних этажах зданий. Это неоднократно нервировало мирных жителей, которые по большей части жили тогда в подвалах. Они говорили: "тут дома рушатся, бомбы летят, а они поют". Но мы были молоды, а это пение придавало нам бодрости, ведь у нас были обязанности, мы бегали по улицам, а не были терзаемы страхами и заперты в подвалах. Со временем я это понял.
         Наша очередная база находилась на ул. Шпитальной 3 на 3-м этаже, а рядом в здании на ул. Шпитальной 5 была квартира харцерок. Смена квартиры не повлияла на объем и характер наших обязанностей. Штаб-квартира Главной Полевой Почты и Средместья-Север в течение некоторого времени находилась в южном крыле здания, со стороны ул. Варецкой. Там сортировали и распределяли письма наши подруги - харцерки.

         Все время существовала проблема с доставкой почты через Иерусалимские Аллеи, называемые в то время Аллеями Сикорского, которые находились под постоянным немецким обстрелом из зданий БНХ (на углу Нового Свята и Иерусалимских Аллей) и Живца (на углу Аллей и Маршалковской). Каждое пересечение улицы, как в начальный период, когда не было никакой защиты, так и позже, когда неглубокий ров частично заслоняли баррикады из мешков с песком, грозил смертью и действительно был оплачен многочисленными жертвами. Среди них также была наша подруга "Зенка" (Данута Наужиньска). Баррикады из мешков многократно уничтожались огнем танковых орудий, а из-за пламени подожженных немцами по обеим сторонам улицы домов иногда, даже ночью, было светло как днем. Поэтому появилась идея, чтобы между разрушенными домами по обеим сторонам Аллей устроить что-то вроде канатной дороги в виде контейнеров, которые передвигались по натянутой веревке.
         Не могу сказать, кто был автором этого проекта, тем не менее, первую попытку его воплощения в жизнь поручили нам, харцерам. С северной стороны на третий этаж сожженного здания мы поднялись втроем - "Рышард" (Михал Филипович), "Лонгин" (Михал Черняк) и я, "Топач". С южной стороны на первом этаже, а точнее перед зданием, частично под прикрытием баррикады, был "Черный Петр" (Петр Хиршбандт) с одним или двумя ребятами. Мы должны были перебросить камень с привязанной тонкой бечевкой, к которой в свою очередь была привязана более толстая веревка. Они должны были этот камень поймать, поднять веревку и натянуть на соответствующей высоте третьего этажа.
         Мы переговаривались с помощью азбуки Морзе, сигнализируя руками. К сожалению, все это было не так просто. Не удавалось точно перебросить камень, чтобы они могли поймать его, а кроме того движение, которое легко было заметить, вызывало немедленный обстрел со стороны немцев. К сожалению, все это происходило среди бела дня, еще до полудня, так что после нескольких попыток пришлось от этого отказаться. Такую канатную дорогу после второго или третьего подхода удалось наконец установить ночью саперам, но и так без особой пользы, потому что действовала она очень недолго, самое большее день или несколько дней. Немцы ее сбили. И по-прежнему почту и донесения должны были носить люди.

         Движение связных, солдат или же мирных жителей через Аллеи надо было регулировать. Во дворах и в подвальных коридорах зданий, непосредственно соседствующих с переходом, обычно собирались толпы людей, ожидавших очереди на переход. Требовались специальные пропуска. Группки людей пропускали попеременно, раз в одну, раз в другую сторону. В узком туннеле или же полутраншее между баррикадами из мешков с песком не было возможности разминуться. Стоявшие по обеим сторонам прохода солдаты переговаривались с помощью полевого телефона, но соединение часто прерывалось.
         Помню, как однажды, во второй половине августа поздно вечером мой брат Владек (подхорунжий "Вальтер") и его друг Витольд Кежун (подхорунжий "Выпад") пришли на нашу квартиру на Шпитальной и попросили "Гоздаля", чтобы он отпустил меня на одну ночь и позволил пойти с ними на другую сторону Аллей навестить родных. У нас была дальняя родня на Вильчей, а кроме того семья тогдашней невесты моего брата жила на Мокотовской. "Гоздаль" согласился. Мы пошли. Пропусков у нас не было. С улицы Видок мы вошли во двор, где было полно людей. Витек оставил нас, мы присели на корточки у стены в углу двора. Мы с братом немного поговорили, потому что добрых несколько дней не виделись, и немного подремали.
         Мы ждали, удастся ли Витеку как-то получить разрешение на наш переход. Не знаю, как он это сделал, какие аргументы использовал, притворялся ли, что у него какое-то особое задание, но через некоторое время мы заметили, что со стороны арки, ведущей к самому переходу, идет солдат и зовет: "группа подхорунжего "Выпада"!, группа подхорунжего "Выпада"! Мы немедленно вскочили, один большой, второй маленький, и пошли за солдатом. Оказалось, что он привел нас к ожидавшему у самого перехода "Выпаду". Нас пропустили вне очереди. Оба дома по обеим сторонам Аллей горели. С другой, южной стороны, через выбитое в стене отверстие надо было входить, а точнее вскакивать в подвал. В коридоре невероятная жара, жар бьет от раскаленного бушующим наверху пожаром перекрытия, но несмотря на это люди молча ждут своей очереди, чтобы пройти.
         Выйдя на ул. Новогродску, мы с Витеком разделились, договорившись через несколько часов встретиться на этом месте. Южное Средместье в то время было еще оазисом спокойствия, по крайне мере нам так казалось. Относительно мало обломков на улицах, в некоторых окнах еще немного стекол. На Вильчей, у дяди и тети Шеллер мы узнали, что на самом деле здесь не так спокойно. Дядя Янек, который в начале восстания участвовал в гражданской службе, погиб во дворе здания от взрыва снаряда из гранатомета.
         Большая часть жителей уже кочевала в подвалах, но тетя Хеня со своими сыновьями, 12-летними близнецами Юреком и Збышеком была в своей квартире на втором этаже. Мальчишки, которых вытащили из постелей, с восхищением рассматривали нас и наши повязки, но были немного разочарованы, что у нас нет при себе оружия. Конечно, они хотели немного им побаловаться и посмотреть. Нотабене, когда я снова навестил их, на этот раз без брата, в середине сентября, когда у меня уже был свой пистолет "Кольт", то не мог от этих просьб отделаться и наконец, вынув магазин с патронами, дал его им в руки.
         Конечно, они немедленно исчезли вместе с ним, обещая вернуться и отдать его мне через полчаса. Я остался и разговаривал с их мамой, которой принес в подарок бутылку масла (олифы), на котором можно жарить какие-нибудь лепешки. Когда через некоторое время вернулся один из близнецов – Збышек, и я спросил, где мой пистолет, то услышал, что "Юрек еще бегает с ним по подвалу и пугает баб". К счастью через пару минут Юрек вернулся и отдал мне пистолет. Поэтому я мог, более-менее вовремя, вернуться на квартиру, к своим обязанностям.

         О том, где и как я получил этот пистолет, я расскажу немного позже, потому что это само по себе достойно упоминания, но это произошло примерно через несколько недель после того первого визита к тете. Во время этого первого посещения Владек еще пошел на Мокотовску, но там не застал никого из родных Марыси. Встретить ее саму он не рассчитывал, потому что знал, что она тоже участвует в Восстании и находится на Мокотове. Через пару часов вместе с Витеком мы вернулись назад, но на сон той ночью много времени не осталось, а потом был целый день обычной службы.
         Через несколько дней было воскресенье. Гоздаль, как правило, старался, чтобы мы могли в такой день принимать участие в мессе и по возможности приступить к таинствам. Мне, из-за того, что до Восстания я почти 2 года был министрантом в костеле на Саксонской Кемпе, часто выпадала обязанность служить во время мессы. Впрочем, не только во время месс, организованных для нас, но неоднократно во время месс для гражданского населения, которые служились в самых разнообразных местах, иногда во дворах, в разных подвалах, часто даже в узких, душных подвальных коридорах, возле маленького столика вместо алтаря, со мной в качестве министранта, почти прижатого к спине священника, и с толпой людей, теснящихся в коридоре в обеих направлениях.
         Наши мессы, как правило, проходили у нас на квартирах. Мне особенно запомнилась одна из них, которая состоялась в конце августа в квартире на ул. Шпитальной 3, на 3-м этаже в самой большой комнате этой квартиры со стороны улицы Шпитальной. В этой комнате было большое окно и широкая балконная дверь, а между ними участок стены шириной примерно 1,2 м, возле которого был поставлен стол, заменяющий алтарь. Стекол в окне и в дверях балкона уже давно не было.
         Напротив, на Шпитальной 4 или 6 между двумя более высокими зданиями был двухэтажный дом, на крышу которого мы смотрели из наших окон.
         В тот день с утра был сильный артобстрел окрестностей площади Наполеона, но это не повлияло на наши планы, и началась месса, конечно на латыни. Ксендз возле стола-алтаря, сразу за ним я на коленях, а за нами вся комната заполнена нашими ребятами. Было уже после евангелия, после нескольких слов проповеди или как теперь говорят хомилии, после "sanctus", было конечно и пение. Обстрел приближался, отзвуки взрывов заглушали слова ксендза. Я не оглядывался, но чувствовал, что Гоздаль постепенно уводит ребят вглубь квартиры или даже вниз. Внезапно снаряд ударил в тот низкий дом напротив, все вокруг стало серым. Ксендз, собственно говоря, не прервал мессу, а только на минуту замолчал, наклоняясь, прикрыл собой облатку и чашу. Мне было стыдно оставить его одного, поэтому я стоял на коленях в тишине, а когда через минуту пыль осела, оказалось, что в комнате остались только ксендз и я – министрант. Нас обоих от осколков закрыл тот фрагмент стены, возле которого стоял стол-алтарь. А здание напротив было серьезно повреждено, практически разрушено.

         Ситуация в Северном Средместье быстро ухудшалась. После падения Повислья немцы наступали дальше вглубь улиц Свентокшиской и Варецкой, все больше приближаясь к площади Наполеона. Наконец в первые дни сентября было принято решение, что весь наш отряд переходит в Южное Средместье. Обслуживание полевой почты в Средместье будет проводиться "набегами" – патрулями, приходящими с той стороны Аллей со сменой каждые 24 часа. Я имел удовольствие двое суток первым приводить такой патруль из четырех человек. Тем временем теперь, ночью, неся с собой все личное имущество (впрочем минимальное), оборудование и какое-то продовольствие, которое у нас еще было, всей группой мы перешли через Аллеи Сикорского, направляясь на ул. Хожу 13, где уже квартировали "завишаки" из роя Западных Земель под руководством "Виктора".

         Через несколько дней уже все вместе мы перебрались на ул. Мокотовску, угол Кошиковой, где с тех пор, вплоть до капитуляции восстания, находилась наша база, называемая базой между баррикадами, потому что на самом углу, поперек ул. Кошиковой, как раз возле нашего здания была последняя польская баррикада с бункером, а сразу же за ул. Натолиньской, тоже поперек Кошиковой была немецкая баррикада. В наше здание надо было входить через разрушенный магазин примерно посередине, между ул. Кошиковой и ул. Шопена. Дальше можно было пройти на застроенный со всех сторон двор или по лестнице наверх. Наша квартира занимала второй и третий этаж, причем моя дружина была расквартирована на третьем этаже, в бывшей кухне со двора.
         Места было не слишком много, потому что, хоть численность дружины уменьшилась, однако нас все равно было 8 или 9. Была только одна кровать, на которой обычно спал тот, кто в данный момент был болен или просто плохо себя чувствовал. Остальные спали на сенниках на полу, вся поверхность которого таким образом была занята. Еду мы должны были готовить себе сами, в чем нам помогала находившаяся в помещении двухконфорочная плита с железной поверхностью. На ней мы обычно готовили суп "плюйку" (из молотого в кофемолке ячменя или овса с шелухой) или жарили лепешки на воске, парафине или олифе. Как ячмень, так и жиры (формально говоря - несъедобные) мы приносили на собственных спинах со складов в Северном Средместье по другую сторону Аллей, из подвалов на ул. Ясной (жиры) или со складов пивоваренного завода Хабербуша на ул. Гжибовской или Крохмальной, где лежали высокие, на несколько метров груды ячменя, приготовленные для производства пива. Эти склады, собственно говоря, находились на нейтральной полосе между польскими и немецкими позициями, поэтому насыпать ячмень в мешки или рюкзаки надо было по мере возможности тихо.
         Полученное таким способом продовольствие надо было нести через территорию всего повстанческого Средместья, через туннели, подкопы, баррикады и развалины. Несли, как правило, два мешка или рюкзака, спереди на груди и сзади на спине, так что хуже всего было в туннелях, когда надо было идти на корточках, потому что если наклониться, то ячмень спереди сыпался под ноги, а сзади за воротник. Такая экспедиция занимала обычно целый день, но другой возможности не было, а есть что-то было надо. Способ питания, конечно, оказывал влияние на наши желудки, а гигиенические условия на нашу чистоту, так что появились вши, а ночью надо было неоднократно вставать и бежать в "туалет" во дворе. Сам выход из переполненного помещения иногда сопровождался юмористическими моментами, особенно если потребность настигала кого-то, спящего далеко от двери. Тогда в полной темноте в середине ночи не раз раздавался голос передвигающегося ощупью нашего сонного товарища "панове, где тут выход, где тут выход", какое-то бурчание наполовину спящих, лежащих на полу и наконец, уже совершенно отчетливый голос "пострадавшего": "о боже, только не по головам", и взрыв смеха остальных.

         В наши обязанности входило в то время обслуживание наблюдательного пункта на чердаке самого высокого в том районе здания на ул. Кошиковой 39.
         Эту позицию соединяла с нашей квартирой линия полевого телефона, с помощью которого передавали донесения и по возможности распоряжения в обратном направлении. Однажды где-то в середине сентября, когда мы как раз находились в комнате "Гоздаля" на собрании вожатых, оказалось, что телефон не работает. "Гоздаль" велел троим из нас, то есть "Пляцеку", "Послушному" и мне, пойти проверить и исправить соединение. Мы вышли, линия шла по воздуху на другую сторону улицы Мокотовской, дальше через частично разрушенную пустую квартиру, через двор к флигелю, проходом в стене к следующему зданию и так далее. У "Пляцека" тогда был свой собственный пистолет, "Послушный", с которым я впрочем, немного спорил, нес нашу "служебную" винтовку, а я, уступив ему, шел с пустыми руками, поэтому мне надо было проверять линию и соединять порванные провода.
         В тот момент, когда мы находились на втором дворе, идущая нам навстречу женщина обратилась к нам со словами: "О, панове, как хорошо, что я вас встретила. Мой брат ранен, лежит в госпитале и наверняка уже не сможет этим пользоваться, а вам это может пригодиться". Говоря так, она протянула руку, в которой держала кобуру с пистолетом, как потом оказалось "Кольтом – 7-й". Из нас троих только я был с пустыми руками, поэтому она дала его мне. "Послушный" непременно хотел его взять и отдать мне винтовку, но второй раз я ему уже не уступил. Я проверял линию дальше, но теперь у меня был собственный пистолет, из которого я впрочем, только раз выстрелил.
         У входа на нашу базу был сторожевой пост, на котором мы стояли с этой "служебной" винтовкой. Когда мы так стояли, опершись плечами о стену, держа винтовку, то не раз, особенно ночью, глаза сами закрывались, а ноги подгибались в коленях, благодаря чему человек просыпался.

         Именно там я стоял, когда в полночь с 30-го сентября на 1 октября наступило перемирие. Внезапно утихли отзвуки всех выстрелов, как винтовочных, так и артиллерийских с нашей и с немецкой стороны, и наступила полная тишина. Именно тогда я убедился, насколько верно утверждение, что от тишины может буквально звенеть в ушах.
         В этот момент мы еще не знали, что перемирие - это прелюдия к капитуляции восстания, что уже приближается конец этого двухмесячного периода свободы, что мы снова попадем в лапы оккупантов.
         С этого момента мирные жители могли в нескольких установленных местах покидать город. Что касается военных, вопросы не были еще окончательно решены, переговоры продолжались. Я имел удовольствие с одним из моих ребят и одним солдатом из АК, немного старше нас, стоять на посту в таком месте выхода возле последней польской баррикады на улице Паньской, за улицей Вроней. Оружие мы оставили на последнем посту на углу Паньской и Вроней. С немецкой стороны к нам подошли также без оружия, в немецких мундирах солдаты, говорившие по-русски, наверно члены отрядов РОНА, сражавшихся на стороне немцев. Движение на переходе было минимальное, и они предложили нам "товарообмен", то есть "сало" на "шнапс", но мы не только не хотели, но и просто ничего не могли обменять. Мы старались вообще с ними не разговаривать.

         В тот же день или на следующий я получил согласие "Гоздаля" на то, чтобы пойти в Северное Средместье, где на площади Домбровского в бывшем здании Херсе сейчас квартировал батальон "Харнась", то есть отряд моего брата. Я нашел его, переночевал там, меня обильно накормили кашей с гуляшом из собаки, и сидя в лучах греющего солнца на плоской крыше или террасе этого здания, мы рассуждали, что теперь делают наши мама и сестра где-то там, на Саксонской Кемпе, и что происходит с отцом после завершения восстания на Праге. Мы также размышляли, что с нами будет дальше. Ведь пока что это было только перемирие. Гражданское население могло выходить из города, но военные нет. Нам казалось, что после выхода из города мирных жителей бой будет продолжаться. А если нет? Если будет капитуляция, то что, плен? Должен ли я выйти вместе с братом или остаться со своими ребятами? Уже ходили слухи, что таких молодых, как я, в лагеря забирать не будут, так что оставалось выходить самому с мирными жителями и, как казалось, искать какую-то отправную точку в Генеральной Губернии вне Варшавы.
         Приняв такое решение, мы с братом попрощались, не догадываясь, что снова увидимся только через 16 лет. Через несколько дней, уже после окончательной капитуляции города, мы покидали Варшаву. Брат со своим отрядом по улице Вольской, а я с мирными жителями по улицам Сьнядецких и 6-го Августа (в настоящее время Нововейской).

         3 октября, во второй половине дня во дворе дома на ул. Вильчей 41, где тогда еще находилась Главная Харцерская Полевая Почта, состоялась последняя поверка наших харцерских отрядов. Мы построились в две шеренги, был прочитан последний приказ генерала "Монтера", в котором были перечислены некоторые из нас, награжденные боевыми наградами. В том числе и я в то время узнал, что, как и несколько наших ребят, был награжден Крестом Отважных.
         Был прочитан также приказ начальника Серых Шеренг – старшего инструктора "Орши" (Станислава Броневского), из которого я узнал, что получил харцерское звание "дружинника" (орлиного харцера). Прочитав приказ, "Орша" также обратился к нам непосредственно, благодаря нас и прощаясь. Мы также узнали официально o рекомендации, чтобы те, которым еще нет 16 лет, выходили с гражданским населением.
         Мы пропели гимн и харцерскую молитву и наконец - "разойтись". Мы поняли, что это уже конец.
         Мы были злы и раздосадованы. Два месяца боев, но и свободы, и все напрасно. У нас было еще немного патронов, и из-за этой обиды и злости мы решили устроить учения по стрельбе. Втроем: "Пляцек", "Виктор" и я, в пустом помещении магазина, в том крыле здания, где была наша квартира, со стороны ул. Кошиковой, мы стреляли по розеткам неработающей электрической сети. Даже неплохо и довольно метко у нас получалось, и вскоре обоймы были пусты.
         Вечером того же дня было закопано оружие, харцерское знамя и разные важные документы во дворе нашей квартиры, во дворе напротив и во дворе на Вильчей. Все было старательно защищено, смазано, завернуто в тряпки и сложено в металлические ящики, но, к сожалению, толку от этого было немного, потому что потом большая часть вещей и так попала в нежелательные руки.
         Варшава пустела. Даже погода изменилась. Если раньше со второго или третьего августа, когда в городе буквально бушевали пожары, не было ни капли дождя, который бы так пригодился, то именно теперь пошел дождь.



Тадеуш Ярош

обработка: Мацей Янашек-Сейдлиц

перевод: Катерина Харитонова



      Тадеуш Ярош
род. 24.06.1929 во Львове
харцер Серых Шеренг
псевдоним "Топач"
связной-вожатый отряда почтальонов
Харцерской Полевой Почты





Copyright © 2016 SPPW 1944. All rights reserved.