Свидетельства очевидцев Восстания

Свидетельство матери



Мария Щепанковска,
род. 19.09.1903 г. в Варшаве
гражданский участник
Варшавского Восстания 1944


Война и оккупация

         Я родилась в Варшаве 19 сентября 1903 года и была дочерью Юлиана и Зофии, урожденной Имшенник-Кондратович. По профессии я экономист.
         15 октября 1933 г. я вышла замуж за Хенрика Щепанковского, а 3 мая 1939 г. у нас родился давно ожидаемый сын Богдан. В то время мы жили на ул. Променада 21, на Нижнем Мокотове, возле парка Морское Око. Там были просто идеальные условия для счастливой жизни и воспитания единственного ребенка.




         К сожалению, все громче говорили о войне. Наступило 1 сентября 1939 года. С большим трудом мы добрались на работу, поскольку в это время был первый налет. С тех пор ежедневные налеты не позволяли нормально жить. 6 сентября мужа мобилизовали, а я переехала к отцу на ул. Вспульную, потому что там чувствовала себя более безопасно. Таким образом я пережила осаду Варшавы, главным образом находясь с ребенком в подвале.
         Муж после демобилизации и нескольких недель скитаний, к счастью, вернулся в Варшаву 27 октября 1939 г., больной, исхудавший, с израненными, опухшими ногами.
         Началась оккупация. Деньги, полученные в качестве выходного пособия от наших работодателей, заканчивались, в нашу квартиру попали три снаряда, из одной стены торчал неразорвавшийся снаряд. Уцелели только кухня, прихожая, комната для прислуги и ванная, так что трудно было там жить. Долго не думая, часть оставшейся у нас мебели мы отвезли к родным и знакомым и выехали к родственникам, жившим в Пустельнике. Там мы пробыли год, а зимой с 1940 на 1941 год сняли комнату на ул. Вашингтона.
         Здесь, на рубеже ноября и декабря 1940 года мы пережили страшную драму. Наш сынок неожиданно выбежал в сени, и качающаяся дверь ударила его в голову, опрокинув на каменный пол. Результаты этого падения были драматичные. Вызванный врач немедленно забрал его в больницу. Ребенок все время был без сознания. Наконец, на восьмой день он пришел в себя. Через шесть недель мы забрали сыночка домой. У него было нарушение равновесия, он должен был учиться заново ходить, мы также быстро сориентировались, что у него неизлечимо поврежден слух.
         Муж клялся, что не пойдет работать у немцев, и все время зарабатывал как мог. Нам было все тяжелее. Наконец, он пошел работать в Городское транспортное предприятие на ул. Млынарской в качестве снабженца. Немцы не заботились о польских работниках. Во время командировок муж простудился и заболел воспалением легких, лежал в больнице. Проявился туберкулез, болезнь развивалась. В феврале 1942 года мы переехали на ул. Электоральную 1 кв.7, мы получили ордер на эту квартиру после ликвидации гетто в том районе. К концу 1942 года состояние здоровья мужа ухудшилось и, к сожалению, 2 июля 1943 года он умер.
         Во время оккупации я не работала. Какое-то время после смерти моего отца Юлиана Зобеля (ум. в 1940 г.), я занималась его реставрационной мастерской на ул. Хмельной 3, но когда немецкий террор усиливался, начались облавы, уличные расстрелы, я все реже могла покидать квартиру. После смерти мужа в 1943 году я содержала себя и сына на пенсию вдовы и сироты.
         Еще при жизни мужа, однажды вечером, после комендантского часа кто-то тихо постучал в дверь (тогда мы жили на Электоральной на втором этаже). На пороге стояла съежившаяся девушка – "К пану Хене," - шепотом сказала она и подала мне записку. На ней было поношенное платье (был март 1943 г.), тряпичные туфли на ногах, без чулок, без верхней одежды — так, как она сбежала из гетто. Это была сестра школьного товарища мужа.
         В записке было написано: "Спаси мою сестру, умоляю". Девушка осталась с нами. Мы сделали тайник, поставив буфет в дверной нише (это был огромный гданьский буфет). В опасные моменты девушка отодвигала заднюю стенку и, проходя через буфет, пряталась за ним.
         Но однажды к нам прибежала соседка, сообщив, что в пять утра у нее было гестапо в поисках еврейки. Несмотря на то, что девушка вела себя осторожно, ее заметили из окна напротив, из дома на ул. Пшеходней. К счастью, они перепутали окна, а тем самым и двери. В тот день я отвезла девушку к моей подруге на ул. Мадалиньского.

Варшавское Восстание

         1 августа 1944 года началось восстание. До 7 августа я с трудом выдержала с сыном в подвалах на ул. Электоральной, но налеты были все опаснее, а наш угловой дом был под артобстрелом. Электоральную со стороны Мировского пассажа постепенно занимали немцы, пацифицируя очередные дома.
         Утром 7 августа, едва рассвело, в чем были, мы прорвались под горящими и рушащимися домами к родным на ул. Инфлянцкую, где временно было относительно спокойно. К сожалению, также и там через два дня разгорелась настоящая война. Повстанцы предназначили наш дом на пункт сопротивления. В здании не было убежища, только две прачечные в неглубоких подвалах по обеим сторонам дома. Все жильцы пятиэтажного и трехфлигельного дома прятались в этих прачечных, мы с левой стороны.
         Через пять дней повстанцы вынуждены были отступить. Тогда немцы подъехали так называемыми "коровами" и разрушили всю правую сторону дома. Никто не спасся. Одни погибли от снарядов, другие под развалинами или от пожара. К несчастью, в этом доме жили работники Польской спиртовой монополии, которые в качестве эквивалента получили недавно по 20 литров спирта. Поэтому пожар уничтожил то, что не уничтожили снаряды. И это был практически конец. Немцы ворвались во двор, и через минуту под угрозой оружия мы вынуждены были выходить из убежища.
         Нас отвели к близлежащему автобусному депо. Моего дядю, который с трудом ходил, один из гестаповцев посадил на табурет, и зайдя сзади, выстрелил в голову. Нас с поднятыми руками поставили возле стены. Через минуту вызвали нескольких человек, знающих немецкий язык, велели им идти по окрестным домам и в течение получаса привести прячущихся жильцов.
         Немцы поставили ультиматум: "Через полчаса вернетесь с жильцами тех домов, иначе все остальные будут расстреляны". Нас погнали через развалины гетто на ул. Налевки к уцелевшему складскому зданию. Во время этой паломничества через каждые несколько десятков шагов нас останавливали возле стены для расстрела. На пятый раз выстроился расстрельный взвод, но в этот момент появилась группа людей, идущих со стороны ул. Бонифратерской. Это нас спасло. Нас подвели к тому складу, мужчин отделили и велели лежать лицом вниз, а женщин и маленьких детей после обыска отвели на тылы здания.
         Во время обыска я пережила невероятный случай. Прямо рядом с нашей группой стоял большой легковой автомобиль, за рулем сидел немец в мундире, опустив голову на руль. Когда я была рядом с ним, то услышала тихий голос: "Пожалуйста, успокойтесь". Я повернула голову. "Пожалуйста, не смотрите". "Вроде бы должны забирать детей," - шепнула я тихо. "Не будут, вас вывезут в деревню, прошу мне верить, у меня сын и дочь на Восстании". Больше я ничего не услышала, потому что должна была пройти вперед. Кто это был, не знаю до сих пор, но он меня ободрил.
         Около полуночи мужчин отвели дальше в заросли и расстреляли, уцелело едва несколько человек, которые могли доказать, что работают для немцев. Мы пережили кошмарную ночь под "заботливой опекой" украинцев, так называемых власовцев из SS Galizien.
         Утром нас повели через Волю, усеянную трупами людей и лошадей, на Зеленяк (временный лагерь на углу Груецкой и Опачевской), а через несколько часов на Западный вокзал, откуда нас вывезли в пересылочный лагерь в Прушкове.
         Там мне удалось внушить немцам, что у меня туберкулез (я выглядела очень плохо и весила 53 кг), благодаря чему мне удалось избежать вывоза в Германию. Через четыре дня подкупленный кольцом баншутц (сотрудник службы охраны железной дороги), ночью посадил нас в товарный поезд, которым, после долгой стоянки, мы доехали утром недалеко от Скерневиц.

Скитания и возвращение

         Там нами занялся ГОС (Главный опекунский совет, организация, созданная с согласия немцев в 1940 году, занимающаяся благотворительной деятельностью в пользу людей, пострадавших во время военных действий). Нас разместили у крестьян в близлежащей деревне Речице. Я до рассвета должна была ежедневно очистить котел картофеля на завтрак "для борща", а после завтрака пасти коров.
         К сожалению, становилось все холоднее, а у меня не было соответствующей одежды, правда, у меня была шуба, но голые ноги и летние туфли, ну и конечно я сильно простудилась. У меня была высокая температура, а поскольку было воскресенье, я хотела немного полежать. Хозяйка сказала мне: "Нет работы — нет жратвы". Целый день мы ничего не ели.
         На другой день утром мы пошли в Лышковице, где я купила две булки, кружку горячего молока для ребенка и начала искать какой-нибудь угол. Только к вечеру мне удалось что-то найти. Немка, хозяйка мельницы, муж которой был на фронте, а у нее было трое детей, согласилась, чтобы я поселилась у нее и за "жратву" занялась детьми. Это длилось до середины ноября. Хоть та "жратва", которую она нам выделяла, была нищенским подаянием, она видимо считала, что мы ей слишком дорого обходимся, и однажды сообщила мне, что к ней приезжает семья, поэтому в течение трех дней я должна убраться. К сожалению, за эти три дня мне не удалось ничего найти, и на третий день вечером, хотя лил дождь, я забрала свою сумку и ушла с ребенком.
         Я остановилась в арке. У меня не было смелости идти дальше, было очень холодно, ребенок плакал, по-прежнему лил дождь. Меня увидел директор мельницы, который ее как раз закрывал. С удивлением он спросил, что произошло. Я рассказала. Правда, он не мог много сделать, но тайком отвел нас в контору на мельнице, где был столик, стул и маленькая скамейка, а холодно там было как на улице. Я закутала ребенка и положила на скамейке, а сама села на стул. Примерно через час мальчик принес нам от директора несколько булок и термос горячего чая.
         Утром пришел директор и нас выпустил. Я пошла в магазин-забегаловку, который выдавал завтраки, обеды и ужины работникам местного сахарного завода. Мы напились чаю и съели булки. Я узнала, что хозяйка ищет кого-нибудь, чтобы помочь готовить и подавать еду работникам. Так я стала кухонной помощницей и официанткой. Работа была тяжелая, но нам было тепло, и мы не голодали. Хуже было с отдыхом, потому что у хозяев была только маленькая комната-кухня в подсобке. Поэтому я составляла в магазине два стола, и на них мы спали, накрываясь шубой.
         Однажды жители Лышковиц организовали сбор одежды и передали ее местному ксендзу. Я смирила свою гордыню и пошла туда, чтобы попросить какую-нибудь обувь для ребенка, потому что холод был страшный, а он ходил в сандаликах, к тому же один из них порвался. Я ничего не получила. Ксендз меня отругал, что у меня есть шуба, а я прихожу побираться: "Сними шубу и купи ребенку обувь," – сказал он.
         Конечно, в скором времени сынок простудился, и я снова потеряла работу. Поэтому я пошла с ребенком в больницу, он получил койку, а я спала у него в ногах. Однако мне не повезло, когда простуда у ребенка в принципе уже прошла, в канун Нового года пришел тот самый ксендз, который, видимо, меня узнал и сказал: "Что пани здесь делает, прошу немедленно убираться!" Это уже было выше моих сил. Куда я должна была идти?
         Я пошла вперед, и так шла, не зная куда и как долго. Внезапно кто-то меня дернул и потянул назад. Оказалось, что я зашла на болото. Еще немного, и нам бы был конец. Моим спасителем оказался Роман Поморски, житель Скерневиц, часто приезжающий в Лышковице. Он забрал нас и отвел к своим знакомым, у которых также был ресторанчик. Там я была несколько дней, помогая им готовить еду.
         В Лышковицах был сахарный завод, я решила поискать там какую-нибудь работу. Я пошла. В кабинете директора сидели трое немцев и переводчик. Они сразу потребовали удостоверение личности, а через минуту я услышала вопль "Bandit!", и мое удостоверение личности полетело в сторону двери. Три вытянутых пальца указывали мне на выход. Я вышла очень быстро, ведь в коридоре я оставила ребенка одного, и боялась за него. Теперь я поняла, что мне нечего надеяться на какой-либо заработок, который позволил бы мне обеспечить ребенка на зиму.
         Однако Провидение оберегало нас. Когда я так стояла и прижимала к себе своего единственного ребенка, заливаясь слезами, к нам подошел пожилой мужчина, прилично одетый, с исключительно приятным взглядом. "Что случилось, что пани здесь делает?" Я рассказала ему. "К сожалению, я ничем не могу пани помочь, немцы не берут на работу варшавян, но придите завтра к этому пану," - тут он показал на вахтёра. Я поблагодарила и ушла. Я надеялась, что он все же поможет мне получить работу.
         Назавтра я снова туда пошла. Меня ждал пакет. Я узнала, что тот человек - это бывший директор сахарного завода. В пакете была вся одежда для ребенка. Шерстяные штаны, два свитерка, несколько рубашек, чулочки, варежки, шапка и, что самое важное, высокие сапоги, а в одном из них 500 злотых. На этот раз полились слезы счастья и радости.
         Через несколько дней снова приехал из Скерневиц Роман Поморски и забрал нас с собой. Мы поселились у женщин, которые были беженками из Познани. Нас было восемь. Справедливо делясь тем, что доставал Поморски, рассчитывая картошку и хлеб, мы дожили до занятия Скерневиц советскими войсками, которые продвигались очень быстро. Немцы бежали как крысы, бросая все по дороге.
         Как только мы узнали, что Варшава свободна, я решила возвращаться. С той минуты ежедневно я выходила с сыном на шоссе, пытаясь остановить какой-нибудь автомобиль в надежде, что он нас заберет. Это длилось больше недели. Наконец, однажды водитель какой-то российской цистерны остановился при виде поллитровки (к счастью, Поморски дал мне три поллитровки и дюжину свечей). Ребенка забрали в кабину, он сидел на коленях у конвоира, я сидела снаружи, на платформе, прижавшись к цистерне с бензином.
         Высадили нас на Окенче. Мы направились в сторону Домбрувки, веря, что там найдем родных. Это оказалось кошмарным переживанием. Желая сократить дорогу, мы пошли напрямик. Оказалось, что поля, по которым мы уже шли, заминированы, а снега было "по пояс". Неуверенным, медленным шагом мы возвращались по своим следам. Когда мы добрались до исходной точки, уже стемнело. Наконец, ступив на твердую землю, мы почувствовали себя такими уставшими и замерзшими, что и речи не было о том, чтобы пойти дальше.
         Рядом с Краковской аллеей стояла деревянная хата, я решила пойти туда и просить, чтобы мы могли переждать ночь. Прежде чем я дошла, вышел гостеприимный хозяин, приглашая внутрь. Это была одна комната, в которой стояла кровать, скамья и железная печка, на которой варились кислые щи. Нас угостили этими щами, и мы ожили. Хозяин достал с чердака сноп соломы, постелил на полу, и так возле гревшей всю ночь железной печки мы выспались. На следующее утро мы поблагодарили хозяина (я дала ему четыре свечи, которые тогда были на вес золота) и пошли дальше.
         Солнце пригревало, снег таял, образовывались большие лужи, местами мы проваливались по колено. Наконец, мы добрались до какой-то деревни, где остановились в какой-то хате, чтобы немного согреться и обсушиться. Мы достали по кружке горячей имитации чая, и снова за очередные пол-литра молодой человек взял мой рюкзак, в котором была последняя бутылка, свечи и одежда ребенка, и отвел нас в Домбрувку. Действительно, родня была, но и нищета была ужасная. Самое важное, что у нас была надежная крыша над головой. Мы все поселились в кухне, чтобы согревать воздух нашим дыханием. Мои свечи оказались спасением, я получила за них целых две буханки ржаного хлеба и немного картофеля.
         Через пару дней я выбралась с ребенком, конечно пешком, в Варшаву. Мы прошли по всем знакомым адресам. К сожалению, все квартиры были или полностью разрушены, или так разорены, что трудно было думать о том, чтобы там поселиться. В лучшем состоянии была квартира родных на ул. Фильтровой. На обратном пути я зашла на ул. Мадалиньского. Оказалось, что крестная сыночка, а моя сердечная подруга вместе со своей матерью снова открыли детский сад. Радость была огромной, и уже на следующий день мы переехали к ней. Там у нас была не только крыша над головой, но и сносная температура, ну и что самое важное – мы не испытывали голода.
         Будучи там, я начала доставать табак и гильзы и снова стала делать "самокрутки"(сигареты, изготовленные вручную), чтобы хоть немного заработать на содержание. В начале марта я выбралась с ребенком в Пустельник, чтобы найти остальных родных (это был условленный сборный пункт). К сожалению, в Пустельнике я не застала никого, кроме сторожа. От виллы остались руины. Мы отдохнули один день и отправились дальше.
         Я решила идти до Радости, где жила родственница с семьей. Действительно, интуиция меня не подвела, я застала всех, но выглядели они как тени. Когда мы уже народовались друг другу, я легла спать и спала почти 36 часов, а сын 24. Это было следствие пеших странствований из Варшавы в Пустельник, и из Пустельника в Радость. Ведь никакого транспорта не было, только через Вислу мы переплыли на барке. Так закончились мои скитания с маленьким ребенком, после изгнания нас из Варшавы.
         До апреля мы жили на улице Мадалиньского. Наконец, 3 апреля 1945 года мы поселились на ул. Фильтровой 70, в довоенной квартире моей сестры. Собственными руками мы привели в относительно приличное состояние квартиру, которая была только закопченной и неправдоподобно запачканной квартировавшими в ней в течение нескольких дней русскими. Впрочем, нам очень повезло, потому что разрешительная бомба ударили в крышу по другую сторону лестничной клетки, и все квартиры в восьмиэтажном доме с той стороны были полностью уничтожены, поскольку перекрытия рухнули до первого этажа, зато с нашей стороны уцелели квартиры с первого этажа до шестого. Правда, стекла были выбиты, а квартиры ограблены, но осталась часть мебели, так что для тогдашних условий было неплохо.
         И так мы начали послевоенную жизнь... Мы с сестрой делали "самокрутки", а каждый второй день я шла на Мокотув, где продавала сигареты и свечи. Летом я начала искать постоянную работу.

Мария Щепанковска


Богдан Щепанковски - Дополнение

         Свидетельство Марии Щепанковской – моей Матери – является фрагментом написанной Ею Семейной хроники Ланцкороньских, Имшенник-Кондратовичей, Щепанковских и Зелиньских, которую она писала до 1984 г.
         Мама вместе со мной разделила судьбу нескольких сотен тысяч варшавян — травму оккупации и восстания, драму изгнания, а потом кошмар нескольких месяцев скитаний и сложное возвращение в разрушенную Варшаву. Ее рассказ является еще одним свидетельством жестокостей войны.
         Когда вспыхнуло варшавское восстание, мне было 5 лет и три месяца. Что может запомнить пятилетний ребенок — картинки, вырванные из контекста, события сильной эмоциональной окраски, связанные с травматическими переживаниями, не представляющие целостной картины. Однако, они были настолько сильными, что остались со мной на всю жизнь.
         Мои воспоминания начинаются 7 августа 1944 года, когда Мама, убегая от немцев, пацифицирующих эту улицу, решила покинуть квартиру на Электоральной и перебраться к родным, которые жили на ул. Инфлянцкой.
         Помню, мы шли вечером по улицам, в сгущающемся сумраке (как я позже узнал, через Банковую площадь, по улице Длугой, через площадь Красиньских, дальше по Францишканьской, Ставкам в направлении автобусного депо). Я видел горящие дома, сбрасываемые с верхних этажей горящие балки, на улицах мертвых лошадей, а иногда накрытые чем-то трупы людей. Мама сказала мне: "не смотри туда," - но такие нетипичные и травматические картины автоматически притягивают взгляд ребенка, надолго оставаясь в памяти.
         Баррикады, помню как минимум две, в одной торчал перевернутый трамвай, через которые проходили извилистыми путями возле стен домов. Наконец, мы добрались на Инфлянцкую. Не только мы, туда попали еще несколько человек из нашей семьи, так что там была страшная теснота, негде было спать. Нам достался стол на кухне.
         Дочке дяди и тети — Крысе — было тогда 16 лет, и она была связной, но приходила домой на ночь — я помню ее, потому она была в пантерке и с бело-красной повязкой! Квартира находилась на первом этаже. Тревоги и налеты были причиной того, что мы часто должны были спускаться в подвал. Однако в этот дом, к счастью, ни одна бомба не попала.
         Так прошло несколько дней. Утром 14 августа (это я знаю от Мамы) здание со стороны депо обстреляли немцы из так называемых "коров" (ракетные установки Nebelwerfer), и одно крыло дома (правое) обрушилось. Квартиры горели. Как в подвале, так и в квартирах погибло много людей, в том числе дети
         Вскоре после этого в здание ворвались немцы (так утверждала моя Мама, вероятно, это были украинцы из z SS-Galizien) и велели всем жильцам собраться во дворе. Не разрешили брать никакого багажа, поэтому Мама забрала только посеребренную чайную ложечку (ложечка пережила войну и сегодня является нашей единственной памятной вещью, уцелевшей во время Восстания).
         Когда уже собрали всех жильцов и выловили прятавшихся, нам велели перейти через разрушенную ограду на территорию депо. Нас стерегли несколько (может десятка полтора) солдат с автоматами. У моего двоюродного Дедушки были проблемы с ногами, он не мог идти. Помню, что офицер велел ему сесть на табурет, и снова Мама сказала: "Не смотри туда". Тогда я действительно не смотрел. Офицер выстрелил ему в затылок.
         Нас поставили возле стены одного из зданий с поднятыми руками. Через некоторое время нам велели идти. Нас повели через развалины (гетто на Налевки) к какому-то зданию. Мужчин отделили и велели лежать лицом вниз, женщин и маленьких детей, среди них мою Маму и меня, отвели на другую сторону этого здания. Там мы ждали несколько часов. Ночью мужчин расстреляли. Мы ждали дальше.
         Утром (15 августа) нас повели через Волю на Зеленяк, а несколько часов спустя на вокзал Варшава Западная. Из этого похода я помню только мертвых лошадей и перевернутые трамваи на улицах, а также привалы, когда нам велели становиться к стене и целились в нас из автоматов. Мама, как потом вспоминала, каждый раз полагала, что это уже конец. Но нет, мы добрались до вокзала, и нас загнали в поезд, которым мы доехали до лагеря в Прушкове.
         Мы оказались в цеху (№ 3). По моим тогдашним понятиям это был огромный цех, в котором находилось много каких-то больших деревянных ящиков разной высоты, как я потом узнал, это были корпуса машин. Лучшие места были возле не слишком высоких ящиков, и такое место Маме удалось занять для нас. Помню, что когда Мама сажала меня на ящик, наши лица были на одной высоте, так что ящик был около 1 м высотой, а верхняя поверхность была большая как стол для пинг-понга. Конечно, спали мы тоже на "нашей части" ящика.
         Маме удалось избежать отправки на работу в Германию под предлогом того, что у нее туберкулез (тогда она была очень истощена, у нее была также справка, что Отец умер год назад от туберкулеза).
         Благодаря посредничеству какой-то польской медсестры или переводчицы вечером 19 августа (помню, что было уже очень темно) подкупленный кольцом баншутц отвел нас к какому-то стоящему составу из товарных вагонов. Помню, что на пути к этому вагону мы несколько раз переходили через пути под другими товарными составами, а я все время боялся, что такой состав может внезапно тронуться. Потом я узнал, что Мама тоже боялась, но того, чтобы нас не заметили, потому что в гражданских на путях стреляли без предупреждения. Баншутц велел нам войти в один из вагонов, задвинул дверь (как оказалось, были там только мы и какие-то коробки) и сказал, что поезд утром отправится, хотя неизвестно куда.
         Утром поезд действительно тронулся. Мы ехали, вероятно, около 3 часов, потому что когда поезд остановился, и Мама решила выйти, оказалось, что мы стоим в поле возле Скерневиц. В Скерневицах Главный опекунский совет отправил нас в деревню Речице (25 км от Скерневиц, 3 км от городка Лышковице), в местную крестьянскую семью. Там я ходил с Мамой пасти коров. Помню, что я страшно боялся этих коров! К сожалению, через несколько недель хозяйка велела нам убираться. Мы пошли пешком в Лышковице. Там, а потом недолго в Скерневицах мы прожили зиму. Со времен этих скитаний я помню холод и постоянное передвижение пешком.
         В феврале 1945 года мы вернулись в разрушенную Варшаву, чтобы прожить здесь всю жизнь. Мама умерла внезапно 4 декабря 1987 г. в возрасте 84 лет. Она была похоронена в семейной могиле на Повонзках.

редакция: Мацей Янашек-Сейдлиц

перевод: Катерина Харитонова



Copyright © 2020 SPPW 1944. All rights reserved.